Глава 81.
Осень 1941 года
Человек на хлипкой трибуне, наскоро сколоченной из необработанных досок, что-то горячо говорил, но голос его терялся, и стоявшие поодаль люди могли только догадываться, что он благодарил тех, кто днём и ночью копал, замешивал раствор, бетонировал. И тех, кто распускал на доски толстые стволы деревьев, и тех, кто строил, и кормил, и возил, и таскал — да разве вспомнишь всё, что делалось в этом человеческом муравейнике. Догадывались люди, что призывает он и дальше стойко и преданно трудиться на благо Родины. Но вот он крикнул что-то, и стоявшие рядом с трибуной подхватили: «Урраааа!!!».
Человек махнул рукой, и по этому сигналу подстанция дала напряжение — зажужжали станки, рабочие склонились над ними, не обращая внимания на замерзшие руки. Радостно загудела сигнализация, и руководство завода торжественно потянулось в контору.
- Заработал! Слава Тебе, Господи, сподобил! — перекрестился Фрол.
Сырой ветер бил в лицо, заползал под одежду, рвал из-под платков волосы женщин.
- Слава Тебе, Господи! — повторила немолодая баба с усталым серым лицом, опираясь на лопату. — Не зря горбатились.
- Господу, значит, слава? — услышал Фрол зловещий голос за спиной. — Это, значит, не людям слава, которые жилы рвали, чтобы задание партии выполнить, чтобы кровью и пОтом своими Родину спасти, а Богу, который на тучке почивает?
Фрол обернулся. Перед ним стоял товарищ Игнатьев, бывший комсомольский вожак, секретарь райкома, а теперь партработник.
- Так может, зря люди трудились, а? Может, надо было всего лишь навсего боженьке поклониться, и он бы сам построил завод, а? А рабочие, вместо того, чтобы надрываться, чаёк бы в тепле пили? — голос Игнатьева был глумливо-зловещим, злобным. — Э-ге-гей, боженька! Сотвори чудо, дострой цеха, накрой их крышей! А то холодно у станков под открытым небом работать! Прямо вот сейчас сделай! Эээй! Молчит что-то боженька, не слышит. Крепко уснул, видно.
- А ты кто такой, чтобы Сам Господь тебя услышал? Чем ты Ему угодил? — спокойно ответил Фрол. — Ты сперва послужи Ему, покажи, что достоин такой чести.
- Я?! — поразился Игнатьев. — Я должен послужить?!
- Ты. Помощь от Господа приходит только тогда, когда люди сами стараются. Вот народ наш — себя не жалел, трудился, Бог и соединил свою силу с этими трудами, и мощь человеческая умножилась, потому и смогли пустить завод. А не трудились бы — на что снизойти благодати Божией? А ты говоришь — чаёк попили бы.
- Опять религиозную пропаганду развёл? — глаза Игнатьева метали молнии, лицо его искажалось гримасами.
- Так ты, товарищ Игнатьев, сам завёл разговор. Ты спросил — я и ответил. Шёл бы, как все, в контору, и пропаганды не было бы.
- Дождёшься Гордеев, посажу я тебя.
- Так ты меня уже сажал, - усмехнулся Фрол. — В тридцать восьмом. Аль забыл? Три месяца я в тюрьме был. А потом полгода пластом лежал, переломы да раны залечивал. Готовился уже от Господа венец мученический принять, да видно, не все мои дела на земле соделаны, оставил Он меня здесь.
- Не знаю, почему тебя выпустили…
- Я тоже не знаю. Только ты, товарищ Игнатьев иди, не порть праздник ни себе, ни людям. Ни к чему им тебя выслушивать. А хочешь поговорить — ты знаешь, где я живу.
- Товарищ Игнатьев! Товарищ Игнатьев! Из обкома звонили! — от конторы бежала Людочка, секретарша директора завода. — Василь Сергеич сказал, что нам кровельные материалы выделили! И цемента!
- Что?! — Игнатьев озадаченно поморгал глазами. — Но они мне час назад сказали, что нет никакой возможности!
Фрол усмехнулся, опустил глаза.
- А ты что лыбишься, Гордеев, ты что лыбишься?! — взъярился Игнатьев. — Хочешь сказать, что это боженька нам эти материалы посылает?! Нет, дудки! Это товарищи из обкома вошли в наше положение и изыскали возможность! А ты… ты тёмный человек с задурманенными мозгами!
Он быстрым шагом пошёл к конторе следом за Людочкой, закутанной в тёплую пуховую шаль.
- Говорят, что ты, товарищ Игнатьев, на войну уходишь? — крикнул ему вслед Фрол.
- Да, Гордеев! Ухожу! Политруком в одну из сибирских частей! — Игнатьев остановился и резким движением обернулся к нему. - И не надейся, что меня там убьют! А если и сложу голову, то мои товарищи не дадут тебе сбивать людей с пути!
Он погрозил старику кулаком и побежал к конторе, топая по деревянному настилу сапогами.
Вечером, едва только Фрол переступил порог дома и принялся снимать с ног отсыревшие за день портянки, заглянул в избу Варфоломей.
- Фрол Матвеич, Аглая Петровна! Пожалуйте, как стемнеет, к реке! — улыбнулся он доброй и почему-то беззащитной улыбкой.
- Что такое? — поднял голову Фрол.
- Ночную литургию отслужим. Мы ведь, Фрол Матвеич, Аглая Петровна, на фронт уходим. Я и отец Севериан.
- Что? — поразилась Аглая. — Неужто и в сорок лет на войну берут?
- А что ж такого! — улыбнулся Вахруша. — Ну и в сорок. Силёнки имеются. А уж что будет — на всё воля Божья. Пойдёте ли только? Цельный день ты, Фрол Матвеич, на заводе с лопатой горбатился.
- Да разве же литургия в тягость! — улыбнулся Фрол.
Свечи в эту ночь сияли по-особенному тепло и мягко, и слова молитв трогали душу глубже обычного.
- Что, отец Антоний, один теперь остаёшься? — спросил Фрол, когда всё закончилось. — Как же служить теперь будешь? Одному-то неспродручно.
- Господь управит, - тихо ответил старый иеромонах.
- А благослови ты меня! — неожиданно для самого себя сказал Фрол. — Я ведь когда-то на каторге помогал литургию служить. Молитвы помню, псалтирь наизусть читаю.
Лицо отца Антония просветлело.
… Отправлялись братья Котовы на другой день после ноябрьского праздника. На станции толпился народ — и призванные, и провожающие. Там и сям играли на гармошке, кто-то разухабисто пел непристойное, кто-то плакал.
- Святые дары не забыли? — глаза матери Параскевы смотрели печально и ласково.
- Всё на месте, матушка! — улыбнулся Сергей.
- Храни вас Господь, дорогие наши! Мы за вас молиться будем, — заплакала Варвара, Варечка, числившаяся в сельсоветских бумагах его супругой.
- Каждую минуту! — вытерла глаза сестра Таисья, жена Вахруши.
Скоро братья стояли в строю рядом с другими призывниками, и уже не смотрели на женщин.
- Столько лет они были нашей стеной, защищающей нас от всякого ветра, - тихо всхлипывала Варечка, - нашей защитой. До земли им поклон! Как же мы теперь? Как же они теперь?
- Ничего, Варвара, они вернутся. Не скоро, но они вернутся! — твердила мать Параскева.
Раздалась команда грузиться в вагоны. Сергей разыскал глазами женщин, махнул им рукой, толкнул Варфоломея. Тот, спохватившись, засмеялся смущённо, обернулся, перекрестил провожавших, и тут же толпа подхватила его, закрутила, увлекла в тёмное чрево теплушки.
- Ну что же, сёстры, пригрелись мы в скиту, в благополучии души наши жирком покрываться начали, - грустно сказала мать Параскева, глядя вслед уходящему эшелону. — Посылает Господь испытание великое, а нам только держаться надобно — искушение за искушением валиться будут. Молитесь, сёстры, да не оставит нас Господь.
- Страшно, матушка… - хлюпнула носом Таисья.
- Уповай на Бога. Он нам искушение пошлёт, Он и поможет, Он и утешит. Для того и даются искушения, чтобы мы на единого Бога уповали, а не на себя или других людей.
- Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в них же несть спасения… - тихо сказала Варечка.
- Именно так. На свои силы полагаться станем — от Бога отстанем, а без Него нам не справиться. Молитесь, сёстры.
Толпа провожавших понемногу рассеивалась.
- Ну, сёстры, пора нам домой, - вздохнула Параскева. — Храни, Господи, всех воинов российских. Спаси и сохрани, Господи, народ русский.
- За татар, за татар тоже помолись, бабка! — раздался голос за спиной.
- Что? — обернулась матушка Параскева.
- За татар, говорю, тоже молись! — сухонький старичок вытирал слезящиеся глаза.
- Да все русские же! — махнула матушка рукой. - И татары, и грузины, и все-все. Небось, когда немец пушку на наших наводит, не думает, кто там в окопе, а говорит: «Рус Иван».
- Ага, ага… - согласился старик. — Я внука сегодня война проводил. Илшат зовут. Сирота он был. У нас с бабкой жил. Бабка летом помер. Теперь Илшат уехал. Вернётся ведь, а?
Слезящиеся глаза с надеждой смотрели на мать Параскеву, словно от неё зависело, как сложится судьба парня.
- Непременно вернётся. Ты, отец, только верь и жди.
- Ты молись, - снова попросил старик. - Я Аллаху молиться буду, а ты Исе.
- Хорошо, отец.
Татарин побрёл к своей телеге — сгорбленный, осиротевший. У матери Параскевы сжалось сердце. Вернётся ли? Под Москвою немцы жмут, к Волге рвуться, Ленинград в кольце. Эээх…
- Едем, сёстры. На вечернюю дойку, боюсь, не успеем, - заторопилась игуменья.
Женщины торопливо пошли с опустевшей платформы. Мимо вокзала, на пустырь, где ждала их старая лошадка, запряжённая в телегу. Холодный ветер гонял по перрону какие-то бумажки, качался и скрипел фонарь на столбе, пахло дымом.
Под стеной каменной сараюшки сидела молодая женщина в тонком пальто и форсистом беретике. Посиневшими руками она прижимала к себе маленького ребёнка, второй жался к её боку. Крупная дрожь била её тело.
- Ты что, милая, здесь сидишь? — окликнула её Варвара. — Застыла ведь совсем! Ребятишек простудишь!
- Третий день сидит, - ворчливо отозвался проходивший мимо старик.
- Третий день? — поразилась мать Параскева. — С детьми?! И никто её не приютил? Это беженка?
- Беженка, - смутился старик. - Два дня на вокзале обитала, да там и без неё народу полно. Турнул, видно, кто. А приютить… да приютили бы, только у каждого сейчас дома эвакуированных, как селёдки в бочке. Сколько заводов прибыло, посчитай, сколько на каждом рабочих, да у каждого семейство. Поди размести всех!
- Детонька, да ты бы к начальнику станции сходила!
Женщина безучастно смотрела сквозь Параскеву, словно не видя её. Дитёнок, закутанный в какое-то тряпьё, прижимавшийся к её боку, высунул нос, с надеждой посмотрел на руки игуменьи и, не увидя в них хлеба, разочарованно спрятался обратно.
- Ходила, да не один раз. Она, сердешная, по первости-то билась во все двери, а теперь, видать, надежду потеряла. Кто пожалеет, дасть им кусок хлеба. Да теперь у всех мало.
- Погоди, а начальник станции-то что ей говорит?
- А где он ей жильё возьмёт? Да и работа… Прохвессия у ней какая-то… Забыл. Только такие специальности ни на одном заводе или фабрике не нужны. А на тяжёлую работу она тоже не годится — уж больно хлипкая, того и гляди сломается. Детишек хотели в приют определить — она ни в какую, вцепилась. Если до завтрева, сказали, она себе места не найдёт, то силком заберут.
- Как же ты, моя хорошая? — Параскева наклонилась над дрожащей женщиной.
Та перевела на игуменью глаза, взглянула сосредоточенно, словно пытаясь понять её, но тут же взгляд её принял то особенное, знакомое Параскеве выражение, которое бывает у умирающих, взгляд, видящий уже не земное, здешнее, а что-то потустороннее, недоступное обычному человеку.
- Господи Иисусе Христе! — перекрестилась игуменья. — Сёстры, на последнем издыхании она! Добрый человек! — повернулась Параскева к старику. — Мы забираем её к себе в деревню! Помоги отнести её на телегу! В солому кутайте её! Детишек! Я сейчас!
Милиционер, к которому подбежала матушка Параскева, только рукой махнул:
- Забирайте, тут и без неё забот хватает. То кражи, то ещё что похуже.
- Так слаба она, помереть в дороге может!
- Не вы ж её прикончите! От болезней много народу мрёт.
Параскева в изумлении посмотрела на него и, немного помедлив на всякий случай, побежала к сёстрам. Через несколько минут телега уже катила по замёрзшей до состояния бетона земле, покрытой тонким слоем колючего снега.
- Куда благословите поселить их, матушка? — спросила Варвара.
- Мать пока на ту лежанку, где сестра Евлампия, царство ей небесное, обитала. Детишек… не знаю, сёстры. Как при них теперь наши молитвенные правила исправлять, ума не приложу. Однако видеть нас за поклонами да молебнами они не должны.
- А благословите, матушка, меня в келье брата Варфоломея с ребятами жить? — предложила Таисья. — И для чужих, ежели кто увидит, не диво. Всё-таки супружницей его числюсь.
- Бог благословит, Таисьюшка! — обрадовалась игуменья. — Так и нам спокойнее будет, и келейки братьев пустовать не станут.
- Лишь бы довезти её до дома! — вздохнула Варвара. — Уж больно плоха.
- Довезём. Трясёт-то её как! Через тулуп чую, как трясёт!
- Молоденькая-то какая! — жалостливо сказала Таисья.
- Как подумаешь, сколько горя всякого людям хлебнуть пришлось…
- Оттого и пришлось, что храмы порушены, народ живёт, не зная Бога. Разве не об этом в Ветхом Завете писано? «И сделали сыны Израилевы злое пред очами Господа, и забыли Господа Бога своего, и служили Ваалам и Астартам. И воспылал гнев Господень на Израиля, и предал их в руки Хусарсафема, царя Месопотамского, и служили сыны Израилевы Хусарсафему восемь лет»*.
- Ох, матушка, точь-в-точь как теперь! — вздохнула Таисья. — Забыли люди Бога, служат идолам своим, Марксам всяким и прочим… Вот и разгневался Господь на людей. Только уж очень не хочется, чтобы наши люди служили немцам. Одно дело в колхозе спину гнуть, тут уж, если и обсчитают или обманут, то своим же деревенским на пользу, России на пользу. Другое дело для врага-чужеземца стараться.
--------
* Книга Судей Израилевых, глава 3, стихи 7–8
--------
Глаза женщина открыла только на другой день и сразу спросила с тревогой:
- Где я?
- У своих, милая, у своих. В деревне ты, - ласково ответила игуменья.
- Ааа… - женщина опустила голову на подушку. — А дети?
- Дети в другой избе с сестрицей Таисьей спят. Не бойся за них! Как зовут тебя?
- Элеонорой.
- Эле… - попыталась повторить за нею Варвара. — Я и сказать не смогу…
- Можно Элей.
- Эля… - задумчиво повторила игуменья. — Откуда ты?
- Из Ленинграда…
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 80) Дело трудное, неподъёмное
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit