Егор Михеев вышел из дома затемно. Сентябрь только начался, но утро уже кусало за щеки ледяной росой, а трава под ногами хрустела тонким, первым ледком. Семьдесят три года — не возраст для прогулок натощак, но Егор спать не мог. Последние полгода сон приходил к нему урывками, как вор, который боится, что его застукают. Ляжешь в десять, а в два уже глаза открыты, и лежишь, смотришь в потолок, слушаешь, как мыши скребутся за печкой.
Мыши — отдельная песня. Кот Васька ум..р прошлой зимой. Старый был, восемнадцать лет отмахал. Лег на печку, вздохнул и не проснулся. Егор зарыл его в огороде, под смородиной, и даже поплакал немного. Не стыдился — никого же нет, не видит никто. А с тех пор мыши распоясались совсем. По ночам гремели крышками кастрюль, днём таскали крошки со стола, а один нахал вообще забрался в валенок и устроил там гнездо. Егор валенок утром надел, а оттуда — шорох, и чьи-то глаза блестят. Он валенок вытряхнул, но с тех пор обуваться стал осторожно.
Ладно, мыши — это полбеды. Беда была в другом.
Дом опустел.
Нина, жена его, ум..рла три года назад. Рак сожрал за полгода — только похудела, пожелтела и ушла. Егор остался один в четырех стенах сруба, который сам срубил ещё в семьдесят восьмом, когда они с Ниной только поженились. Сын Игорь звал в город, в Калугу. «Батя, бросай ты эту деревню, тут и так никого не осталось. У нас две комнаты, внуки тебя залюбят». Но Егор упёрся. Как он бросит дом, который сам ставил? Как бросит печку, которую сам клал, каждый кирпичик помнил? Как бросит сад, где каждая яблоня — Нинина, посажена её руками? Не мог.
И остался.
И вот теперь шёл по лесу, продирался сквозь молодой березняк, в сторону Гнилого болота. Грибов в этом году было — хоть косой коси. Подосиновики лезли из земли, как поганки, попадались белые, а уж маслят — хоть грузовиками вывози. Егор ходил каждое утро, пока роса не сошла. Набирал корзину, нёс домой, чистил, сушил на печке, солил в банки. Сын звонил по вечерам: «Батя, ты там не надорвись, тебе же сердце беречь надо». А Егор сердце берёг. Он вообще всю жизнь берёг — и сердце, и руки, и спину. Потому что, если мужик один, беречь некому, кроме него самого.
Он вышел на старую вырубку и остановился.
Сначала он подумал, что ему показалось. Мало ли в лесу чего померещится? Устал, не выспался, солнце ещё низко, тени длинные — вот и кажется. Но пригляделся и понял: нет, не кажется.
Под большой берёзой, в куче прелых листьев, лежал котёнок.
Маленький, серо-бурый, в пятнышках. Лежал боком и не шевелился. Егор подошёл ближе. Котёнок дышал — мелко, часто, живот ходил ходуном. Глаза закрыты, уши прижаты. На вид — недели три, не больше. Егор огляделся: где мать-то? Кошки так своих не бросают. Может, с дерева упал? Может, лиса утащила, да бросила? Или мать убили?
Вариантов было много, и все плохие.
Егор присел на корточки. Костяные пальцы, скрюченные артритом, осторожно коснулись тёплого комка. Котёнок дёрнулся, открыл глаза. Глаза были странные — не кошачьи, какие-то жёлтые, с вертикальным зрачком, будто два маленьких солнца.
— Ты чей такой? — спросил Егор шёпотом. — Заблудился, что ли?
Котёнок пискнул. Тоненько, жалобно. И снова закрыл глаза.
Егор сидел и думал. Брать — не брать? С одной стороны, дикий зверь. Может, больной. Может, бешеный. А с другой — маленький же, пропадёт. Ночью похолодает, лиса найдёт, или куница. Да и просто с голоду подохнет.
— Эх, — сказал Егор и полез в корзину. — Пропадать — так пропадать.
Он выгреб половину грибов, ссыпал в мешок, который всегда носил с собой для подстраховки. Корзину застелил сухими листьями и папоротником, который нарвал тут же. Котёнка взял двумя руками — осторожно, как б..мбу. Тот был лёгкий, как пух. Шерсть свалялась, рёбра прощупывались — одни спички.
— Ну, поехали домой, — сказал Егор. — Лечиться будем.
Дома он первым делом налил в блюдце молока. Молоко было своё, козье. Козу Машку Егор держал для себя — без молока нельзя, желудок старый, кефир нужен. Но Машка давала много, хватало и на творог, и на сыр, и просто так попить.
Котёнок молоко не пил. Только понюхал и отвернулся.
— Ну, ты даёшь, — удивился Егор. — Коты молоко любят. Ты чей вообще?
Он сунул палец в блюдце и помазал котёнку мордочку. Тот облизнулся. И вдруг — цап! — вцепился в палец крошечными, но острыми, как иголки, зубами.
— Ой! — Егор отдёрнул руку. Из пальца выступила капелька кр..ви. — Ты гляди, какой хищник!
Котёнок смотрел на него жёлтыми глазами и уже не казался таким жалким. Взгляд был осмысленный, даже настороженный. Егору вдруг подумалось, что этот зверёк его изучает. Оценивает.
— Ладно, — сказал Егор, зализывая палец. — Не хочешь молоко — давай мясо.
Мясо в доме было. Курица, замороженная, из магазина. Егор отрубил маленький кусочек, разморозил в тёплой воде и положил перед котёнком.
Тот вцепился. Ел жадно, урча, тряся головой. Глаза горели жёлтым огнём.
— Вот теперь ты настоящий, — сказал Егор. — Ешь, расти.
Две недели котёнок жил в доме и рос не по дням, а по часам. Егор смотрел на него и удивлялся: если так дальше пойдёт, через месяц это будет не кот, а собака. Лапы вытягивались, уши торчали, как у зайца, а на ушах — смешные кисточки.
— Ты кто? — спрашивал Егор, глядя в эти жёлтые глаза. — Рысь, что ли? Откуда ты в наших лесах? Рыси у нас лет пятьдесят не водились.
Котёнок молчал. Жрал мясо, пил молоко, играл с тряпкой, которую Егор привязал к верёвке. Но играл странно: не как домашний кот, вальяжно и лениво, а как зверь. Подкрадывался, замирал, прыгал — и сразу зубами, сразу насмерть. Тряпке приходилось туго.
Егор ходил в сельсовет, к участковому, к знакомому охотоведу. Охотовед, молодой парень из города, посмотрел фотографию на телефоне (Егор научился снимать, Игорь показал) и присвистнул.
— Дед, это ж рысёнок. Точно рысь. Откуда?
— В лесу нашёл. Под берёзой.
— Мать, видать, уб..ли. Браконьеры. Или волки. Рысь сейчас редкость, красная книга. Ты его в лес неси, обратно.
— Так пропадёт, — сказал Егор. — Малой ещё. Не выживет.
— Ну, тогда корми, — махнул рукой охотовед. — Только знай: вырастет — зверь дикий. Уйдёт в лес. А может, и нет. Рыси к людям привыкают редко, но бывает. Смотри сам.
Егор смотрел. Рысёнок спал на печке, свернувшись клубком. Егор вспомнил Ваську, который восемнадцать лет проспал на той же печке. И подумал: а может, это судьба? Может, Васька прислал? Глупости, конечно, но старикам простительно.
Он назвал рысёнка Рыжиком. За цвет. Рыжик откликался, приходил на голос, тёрся о ноги, как обычный кот. Но когда тёрся, Егор чувствовал, какая это зверюга. Мускулы под шкурой перекатывались, как стальные канаты. Зубы — мелкие, но острые. Лапы — широкие, с когтями, которые уже сейчас царапали пол.
— Рыжик, — говорил Егор, чеша его за ухом. — Хороший мой.
Рыжик жмурился и урчал. Урчал громко, как трактор.
Зима выдалась снежная. Егор чистил дорожки каждый день, сначала лопатой, потом, когда спина схватила, купил снегоотбрасыватель, на аккумуляторах. Игорь прислал денег, сказал: «Батя, не уб..вайся, век технологий на дворе».
Рыжик вырос. К январю он был размером с хорошую собаку — с лабрадора, наверное. Шерсть стала густой, с подшёрстком, на ушах кисточки стояли, как у сказочного зверя. Глаза горели жёлтым. Хвост короткий, будто обрубленный. Ходил Рыжик бесшумно, даже по скрипучему снегу — ступал мягко, как призрак.
Егор перестал выпускать его на улицу одного. Боялся. Собаки в деревне были злые, сворами бегали. Увидят такого — загрызут. Да и люди дураки: увидят рысь в огороде — застрелят, не разбираясь. Охотовед предупреждал: «Дед, если кто узнает, что ты дикого зверя держишь — проблемы будут. Штраф, конфискация. Ты это, не свети».
Егор не светил. Рыжик сидел дома, где ему было тесно. Он крутился по комнатам, запрыгивал на шкафы, свешивал лапы и смотрел на Егора сверху вниз. Иногда, ночью, он просился на улицу. Егор выпускал. Рыжик уходил в темноту и пропадал до утра. А утром сидел на крыльце, облизывался, сытый. Видимо, мышей ловил. Или зайцев. Егор не спрашивал.
В феврале случилась беда.
Егор пошёл в сарай за дровами. Дрова лежали под навесом, сухие, берёзовые, колотые ещё с осени. Он набрал охапку, повернулся, чтобы идти, и поскользнулся на утоптанном снегу. Нога поехала, он упал на бок, и что-то хрустнуло в бедре.
Боль была дикая, как будто нож в..ткнули. Егор закричал, но крик вышел тихий — воздуха не хватило. Он лежал на снегу, смотрел в серое февральское небо и понимал: всё. Конец.
Сын в городе. Телефон в доме, в куртке на вешалке. До дома — метров двадцать, но как ползти, когда нога не двигается? Да и не доползти. Холод, мороз под десять. Час-два — и всё. Замёрзнет.
Он попробовал подняться. Руками упёрся, привстал на колено здоровой ноги — и рухнул. Боль пробила навылет, в глазах потемнело. Лёг, затих.
— Господи, — прошептал Егор. — Нина, встречай. Иду.
И тут он услышал рык.
Рыжик вылетел из темноты сарая, как жёлтая молния. Подбежал, обнюхал лицо Егора, лизнул в щёку шершавым языком. Потом схватил зубами за рукав и потянул.
— Не тащи, дурак, — прохрипел Егор. — Беги в дом. Людей зови. Людей!
Рыжик не понимал людей. Он понимал только одно: хозяин в беде. Он поднырнул под руку Егору, подставил спину. Егор обнял его за шею — шея была мощная, как у лошади. Рыжик напрягся и пошёл. Тащил, волок по снегу, скулил и рычал одновременно.
Так они доползли до крыльца. Рыжик поднялся на ступеньки, потянул — и Егор, обдирая спину, вполз в сени. Там было теплее, но всё равно холодно. Рыжик толкнул носом дверь в дом — она была не заперта, Егор никогда не запирал — и затащил хозяина внутрь.
В доме было тепло. Печка гудела, дрова трещали. Рыжик положил голову Егору на грудь и заскулил. Жёлтые глаза смотрели тревожно.
— Молодец, — прошептал Егор. — Умница. Теперь телефон.
Он пополз, держась за стены, волоча ногу. Рыжик шёл рядом, поддерживал, подставлял плечо. Телефон был в куртке. Егор дотянулся, набрал «скорую». И отключился.
Очнулся он в больнице. Палата на четверых, пахнет лекарствами, за окном — городской пейзаж. Рядом сидел Игорь, бледный, встревоженный.
— Батя! — Игорь вскочил. — Живой!
— Живой, — прохрипел Егор. — Нога как?
— Перелом шейки бедра. Сделали операцию. Всё хорошо, будет ходить. Ты как вообще — замёрз? Мы тебя нашли, ты лежал на пороге, а рядом этот... этот зверь!
Игорь округлил глаза.
— Батя, у тебя дома рысь! Ты что, с ума сошёл? Я зашёл, а она сидит, на меня смотрит. Я чуть инфаркт не получил! Хорошо, участковый со мной был, объяснил, что это твой питомец, что не тронет.
— Где он? — спросил Егор.
— В доме оставили. Ему еды насыпали, мяса. Он ест? Батя, он жрёт как не в себя!
— Ест, — улыбнулся Егор. — Рыжик ест.
И заплакал.
Игорь растерялся, засуетился, полез за платком. А Егор плакал и не стыдился. Потому что понял: спасла его эта зверюга. Дикая, лесная, непонятная — а спасла.
В деревню Егор вернулся через месяц. На костылях, но ходил. Игорь хотел забрать его в город, долечиваться, но Егор упёрся: «Дом, скотина, Рыжик. Кто за ними присмотрит?»
Игорь махнул рукой: «Делай как знаешь». Привёз отца обратно, проверил, как живёт рысь, и уехал, наказав звонить каждый день.
Рыжик встретил Егора у калитки. Сидел на снегу, как изваяние, и ждал. Увидел машину — встал, пошёл навстречу. Игорь вышел первым, и Рыжик даже не посмотрел на него. Подошёл к Егору, ткнулся носом в грудь, заурчал. Урчал громко, на всю улицу.
— Здравствуй, друг, — сказал Егор и погладил его по голове. — Спаситель ты мой.
Рыжик лизнул его в щёку. Язык был горячий, шершавый. Егор улыбнулся и пошёл в дом. Рыжик шёл рядом, поддерживал, как тогда, в тот страшный день. Только теперь было не страшно.
Весна пришла рано. В марте уже капало с крыш, снег осел, почернел. Егор чинил забор, ковырялся в сарае, готовил инвентарь к огороду. Рыжик сидел рядом, грелся на солнце и лениво щурился.
В конце марта Егор заметил, что Рыжик стал беспокойным. Часто смотрел в лес, принюхивался, дёргал ушами. По ночам уходил и возвращался под утро, мокрый, усталый, с землёй на лапах.
— Загулял, — говорил Егор соседу, который заходил на огонёк. — Весна, любовь. Рысь, небось, дикую нашёл.
— А уйдёт? — спросил сосед.
Егор молчал. Думал об этом часто, но говорить не хотел.
В апреле Рыжик ушёл и не вернулся.
Первый день Егор ждал. Второй — ходил к лесу, звал. Третий — понял. Не придёт.
Он сидел на крыльце, курил и смотрел на лес. Лес стоял зелёный, молодой, с первоцветами. Птицы пели. Весна.
— Ну, что ж, — сказал Егор. — Спасибо тебе. Живи.
И пошёл в дом. Жизнь продолжалась.
Прошло два года.
Егор постарел, но не сдавался. Нога болела, но ходил. Козу Машку держал, огород копал, грибы собирал. Сын приезжал с внуками, те бегали по двору, орали, лазали по яблоням. Егор смотрел на них и радовался.
Про Рыжика он вспоминал часто. Иногда, ночью, ему казалось, что он слышит урчание на печке. Просыпался — никого. Вздыхал и снова засыпал.
А в тот год случилась беда.
Засуха. Май выдался жаркий, ни капли дождя. Июнь — то же самое. Огород горел, картошка не всходила, огурцы сохли на корню. Егор таскал воду из колодца, поливал, но колодец тоже мелел. Вода уходила.
В июле ударили грозы. Но не с дождём, а с молниями.
Молния попала в трансформатор за деревней. Свет погас. Чинили долго, неделю. А через неделю, когда свет дали, Егор вышел на крыльцо и увидел дым.
Горело у соседей, через два дома. Ветрянка, старая изба, где никто не жил. Но ветер дул в сторону его дома. Искры летели, сухая трава вспыхивала моментально.
— Пожар! — закричал Егор. — Люди, пожар!
Соседи выбегали, таскали вёдра, но вода была в колодцах, а колодцы — далеко. Ветрянка полыхала так, что близко не подойти. Огонь перекинулся на забор, потом на сарай.
Егор заметался. В доме — вещи, фотографии, Нинины платья, которые он хранил как память. В сарае — коза Машка, куры, инструмент. Что спасать?
Он рванул в сарай. Открыл дверь, выпустил кур — они разбежались кто куда. Схватил Машку за верёвку, вывел во двор. Коза блеяла, упиралась, не хотела идти. Егор тянул, задыхался в дыму, кашлял.
Потом побежал в дом. Схватил альбомы с фотографиями, паспорт. Выскочил на крыльцо — и понял, что не успевает.
Крыльцо уже горело. Огонь лизал перила, дым застилал глаза. Егор рванул вниз, по ступенькам, но одна ступенька провалилась, нога подвернулась, и он упал. Прямо в огонь.
— Господи! — закричал он. — Помогите!
И в этот миг из дыма вылетела жёлтая тень.
Рыжик.
Он вырос, стал огромным, как телёнок. Шерсть дымилась, глаза горели жёлтым огнём ярче пламени. Он схватил Егора зубами за воротник куртки и рванул. Выволок из огня, протащил по земле, подальше от дома.
Егор кашлял, задыхался, смотрел на своего спасителя. Рыжик стоял над ним, расставив лапы, и рычал на огонь. Рычал так, что у Егора закладывало уши.
— Рыжик, — прошептал он. — Ты вернулся.
Рыжик обернулся, лизнул его в лицо. И снова зарычал на огонь.
А потом начался дождь.
Сначала робкий, мелкий, потом всё сильнее, сильнее. Ливень обрушился на деревню, как из ведра. Огонь зашипел, задымил и начал гаснуть. Соседи бегали с вёдрами, но дождь делал своё дело.
Через час всё было кончено. Дом Егора уцелел, но пострадал знатно. Сгорел только сарай и часть забора. Ветрянка сгорела дотла, но это не его беда.
Егор сидел на мокрой траве, прижимал к себе Рыжика и плакал. Рыжик урчал, лизал его руки и тоже смотрел на дождь.
— Ты как меня нашёл? — спрашивал Егор. — Ты же в лесу, за сто вёрст. Как узнал?
Рыжик не отвечал. Только урчал.
Утром приехал Игорь. Увидел отца живым, обнял, заплакал. Потом увидел Рыжика, который лежал на крыльце, и остолбенел.
— Батя, это же... тот самый?
— Тот самый, — сказал Егор. — Вернулся. Спас меня. Опять.
Рыжик поднял голову, посмотрел на Игоря жёлтыми глазами, зевнул и снова уронил морду на лапы.
— Ничего себе, — сказал Игорь. — Вот это да.
Он сел рядом с отцом. Молчали долго. Смотрели, как дымится пепелище, как соседи разбирают завалы. Солнце вставало над лесом, обещая новый день.
— Батя, — сказал Игорь. — А может, это знак?
— Какой знак?
— Ну, что ты не один. Что зря ты в деревне сидишь. Что есть кому о тебе позаботиться.
— Есть, — сказал Егор и погладил Рыжика. — Теперь есть.
Рыжик лизнул его руку. Язык был горячий, живой.
Рыжик остался.
Не в доме — в доме ему было тесно, да и дикий зверь, что уж там. Он жил в лесу, но приходил каждый вечер. Сидел на крыльце, ждал, пока Егор выйдет, даст мяса или просто погладит. Иногда уходил на неделю, иногда на месяц. Но всегда возвращался.
Осенью Егор собирал грибы. Идти было тяжело, нога болела, но он ходил — потихоньку, с палочкой. Заходил в лес, садился на пенёк, слушал птиц. И знал, что где-то рядом, в чаще, за ним следят жёлтые глаза. Охраняют.
В тот день он забрёл далеко. Увлёкся грибами, не заметил, как стемнело. Оглянулся — а кругом лес, тропинки не видно. Заблудился.
— Ну, спасибо, — сказал Егор сам себе. — Дождался.
Он сел под дерево, достал телефон — связи нет. Аккумулятор сел. Холодало. Октябрь всё-таки.
— Эх, Нина, — вздохнул Егор. — Видно, не судьба мне дома ум..реть.
И тут из кустов вышел Рыжик.
Большой, жёлтый, с кисточками на ушах. Подошёл, ткнулся носом в руку. Потом развернулся и пошёл. Медленно, оглядываясь.
Егор встал и пошёл за ним.
Рыжик вёл его через лес уверенно, как по компасу. Обходил овраги, продирался сквозь кусты, но не терял направления. Через час они вышли к опушке, а там — огоньки деревни.
Дом.
Егор обнял Рыжика за шею, прижался к тёплой шкуре.
— Спаситель ты мой, — сказал он. — Второй раз спасаешь. А ведь я тебя котёнком нашёл, думал — пропадёшь. А это ты меня спасаешь.
Рыжик урчал. Урчал громко, на весь лес.
Егор засмеялся.
— Ладно, пошли домой. Чай пить.
Они пошли к дому. Вдвоём. Старик и рысь. Сквозь осенний лес, сквозь падающие листья, сквозь тишину.
В доме было тепло. Егор затопил печку, поставил чайник. Рыжик лёг на своё место — у печки, на старом ватном одеяле. Свернулся клубком, закрыл глаза.
Егор сидел за столом, смотрел на него и думал. Думал о том, что жизнь странная штука. Иногда, чтобы получить помощь, достаточно просто не пройти мимо. Достаточно подобрать котёнка в лесу, согреть его, накормить. А потом, когда придёт беда, этот котёнок вернётся и спасёт тебя.
Или не котёнок. А рысь.
Большая, дикая, жёлтоглазая рысь, которая помнит добро. Которая всегда придёт на помощь, когда это нужнее всего.
За окном шумел лес. Осенний ветер срывал последние листья. А в доме было тихо и спокойно.
Чайник закипел.
Егор налил себе чаю, отрезал кусок пирога. Рыжик поднял голову, посмотрел на него жёлтыми глазами.
— Будешь? — спросил Егор.
Рыжик зевнул и снова уронил морду на лапы. Не хотел пирога. Хотел просто лежать и знать, что хозяин рядом.
Егор улыбнулся и откусил пирог.
— Спасибо тебе, — сказал он тихо. — За всё.
Рыжик уркнул во сне.
А за окном, в темноте, начиналась ночь. Но Егор её не боялся. Потому что у него был друг. Самый верный, самый преданный, самый лесной.
Тот, кого он когда-то нашёл под берёзой.
Тот, кто спас его дважды.
Тот, кто пришёл и остался.
Навсегда.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем канале в МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ