Вокзал в Барабинске — небольшой, но шумный. Транссиб, поезда идут один за другим: на восток — рыба, уголь, лес; на запад — люди, машины, контейнеры. Платформы гремят, пахнет соляркой и угольной пылью, проводницы в синих форменных пальто снуют с чайниками, носильщиков давно нет, и бабушки с тяжёлыми сумками тащат своё добро сами.
Екатерина Ивановна тащила уже полчаса.
Две сумки — одна на колёсиках, но колёсико правое заедало, и сумку приходилось волочь волоком, наклоняя набок; вторая — огромный баул из кожзама, с двумя ручками, набитый так, что трещал по швам. В бауле — банки с соленьями, варенье, сушёные грибы, вязаные носки, шерстяной свитер, который она связала сама, и ещё куча всего, что, по её разумению, должно было пригодиться сыну в армии. Сын, Андрюша, служил по контракту, где-то под Иркутском, в военной части. Писал редко, но когда писал — всегда просил ничего не везти, у них всё есть. Но разве ж мать послушает?
— Мамаша, давайте помогу.
Она подняла голову. Перед ней стоял мужчина лет сорока, в тёмной куртке, с дорожной сумкой через плечо. Лицо простое, русское, усталое, но глаза добрые.
— Ой, сынок, неудобно, — засуетилась Екатерина Ивановна. — Я сама, сама.
— Вижу я, как вы сами. Вон колёсико отваливается. Давайте сумку, я донесу.
Он не ждал согласия. Просто взял баул, крякнул (тяжёлый, зараза), перехватил поудобнее и пошёл к платформе. Екатерина Ивановна пошла следом, катя хромую сумку и причитая:
— Сынок, спасибо, сынок. Ты не представляешь, как выручил. А то я уж думала, опоздаю. Поезд через десять минут, а мне в девятый вагон.
— Успеем, — коротко бросил мужчина. — Я тоже в девятый.
— Ой, и правда? Попутчики, значит!
Он ничего не ответил, только кивнул.
Поезд уже подавали. Пассажиры толпились у вагонов, проводницы проверяли билеты. Мужчина занёс баул в тамбур, помог затащить вторую сумку, потом подал руку, чтобы она поднялась по высокой ступеньке.
— Спасибо, сынок, спасибо, — Екатерина Ивановна. — Век не забуду.
— Пустяки, — сказал он. — Пойдёмте места искать. Вы в каком купе?
— В третьем, кажется. Плацкарт, пятьдесят третье место.
— А я пятьдесят четвёртое, — усмехнулся он. — Соседи.
— Вот дела! — всплеснула руками старушка. — Значит, судьба.
Она ещё не знала, насколько права.
Поезд тронулся, застучали колёса. За окном поплыли барабинские бараки, гаражи, потом потянулись берёзовые колки, белые стволы на фоне серого неба. Ноябрь, предзимье.
Екатерина Ивановна устроилась на нижней полке, разложила на столике припасы: варёные яйца, курицу, огурцы, пирожки. Мужчина сел напротив, достал книгу — потрёпанный детектив в мягкой обложке.
— Вы кушайте, сынок, — засуетилась она. — Пирожки домашние, с капустой. И с мясом есть. Берите, не стесняйтесь.
— Спасибо, я не голоден, — ответил он, но пирожок взял, чтобы не обижать.
Ели молча. Поезд покачивало, за окном темнело. Проводница принесла чай в подстаканниках, Екатерина Ивановна насыпала в свой заварку из пакетика, долго размешивала ложечкой.
— Далеко едете? — спросил мужчина, чтобы прервать молчание.
— До Иркутска, — ответила она и сразу заулыбалась. — К сыну. Он у меня в армии служит, контрактник. Офицер, между прочим. Лейтенант.
— Хорошо, — кивнул он.
— Хорошо-то хорошо, да редко видимся. Третий год не был в отпуске. То учения, то командировки. Пишет: мама, не приезжай, далеко, дорого. А я думаю: что ж не приехать? Мать она всегда мать. Соскучилась. Вот везу ему гостинцев. Соленья свои, он любит. Носки тёплые, сам свяжу. Свитер. Он же там, на морозах, чай, не курорт.
Она говорила и говорила, как будто боялась, что её перестанут слушать. Мужчина слушал. Не перебивал, не отворачивался. Просто смотрел на неё и слушал.
— А вы к кому? — спросила она наконец.
— Я по работе. В Иркутск, потом в Улан-Удэ. Командировка.
— А семья? Жена, дети?
— Жена есть, двое детей. Мальчик и девочка.
— Хорошо, — улыбнулась она. — Это хорошо. А родители? Мама с папой?
Он помолчал.
— Я детдомовский, — сказал просто. — Не знал родителей.
У Екатерины Ивановны сердце сжалось.
— Господи, сынок, — прошептала она. — А я вот к сыну еду, а у тебя никого. Как же ты?
— Привык, — пожал он плечами. — Жена, дети — вот моя семья. А родителей… не знаю, что это такое.
— Эх, милый, — она потянулась и погладила его по руке. — Родители — это навсегда. Даже если их нет, они есть. В сердце.
Он посмотрел на неё внимательно и вдруг понял, что эта случайная попутчица, эта простая деревенская бабушка, говорит что-то очень важное. То, чего он никогда не слышал.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— За что, глупенький?
— За доброту.
Она улыбнулась, и в глазах её блеснули слёзы.
— Ты, сынок, если что, знай: у тебя теперь я есть. Хочешь — мамой называй. У меня сын есть, а ты будешь вторым.
Он не нашёлся, что ответить. Только кивнул.
Так они и ехали: две одинокие души, встретившиеся в поезде, чтобы изменить друг другу жизнь.
Поезд подходил к Иркутску утром. За окном уже не было берёзок — потянулись сопки, хвойные леса, серые скалы. Холодно, ветрено, на перроне люди в тулупах и шапках.
Екатерина Ивановна засобиралась ещё с ночи. Причесалась, надела чистый платок, достала из сумки гостинцы — отдельно, чтобы сразу вручить. Волновалась, руки дрожали.
— Вы как, доберётесь? — спросил мужчина. Его звали Сергей, за эти сутки они уже успели переговорить обо всём. Он рассказал про жену Олю, про детей — Пашку и Катю, про работу вахтами. Она рассказала про Андрея, про его детство, про то, как он в школе математику любил, а в армии в лейтенанты вышел.
— Доберусь, — ответила она. — Тут военный городок, мне сказали, от вокзала автобус ходит. Я адрес знаю.
— Давайте я вас провожу, — предложил Сергей. — У меня время есть, командировка только завтра. Донесу сумки, помогу разобраться.
— Ой, сынок, что ты, тебе же по делам надо!
— Ничего не надо. Провожу.
Он был настойчив, и она согласилась. Вместе вышли на перрон, вместе потащили тяжёлые сумки к автобусной остановке. Автобуса долго не было, мёрзли, прятались за колонной от ветра. Сергей поймал такси — старенькие «Жигули» с облезлым шашечным поясом.
— Давайте на такси, быстрее.
— Дорого же, — засомневалась она.
— Я плачу, — отрезал он. — Садитесь.
Поехали. Город мелькал за окном: старые деревянные дома, новые панельные многоэтажки, Ангара, мост. Военный городок оказался на окраине, за КПП с будкой и шлагбаумом. Часовой проверил документы, позвонил куда-то, пропустил.
— Вам в штаб, — сказал он. — Там разберутся.
Штаб — серое трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой. Екатерина Ивановна вошла внутрь, Сергей остался с сумками у входа. Ждал долго, минут двадцать. Начал уже волноваться, хотел идти искать, но тут дверь открылась.
Из штаба вышла не Екатерина Ивановна. Вышел офицер — капитан, молодой, лет тридцати. Лицо серое, глаза красные. А за ним, поддерживаемая под руку, шла старушка. Она была белая как мел, губы тряслись, слёзы текли по щекам.
Сергей рванул к ней:
— Что случилось?
Она посмотрела на него и ничего не сказала. Только замахала рукой и зарыдала в голос.
Капитан подошёл, взял Сергея за локоть, отвёл в сторону:
— Вы кто?
— Попутчик. Сосед по поезду. Помочь хотел. Что с ней?
Капитан тяжело вздохнул:
— Сын её, лейтенант Андрей Громов, пог..б две недели назад. Учения, несчастный случай. Техника, сами понимаете. Мы матери не сообщили — ждали, пока приедет. Думали, лучше лично, чем телеграммой. А она приехала и…
Он не договорил. Сергей смотрел на него и не верил. Только что в поезде она рассказывала, какой у неё хороший сын, как она везёт ему соленья и носки, как ждёт встречи. А сына нет. И никогда не будет.
— Куда её теперь? — спросил он.
— В больницу надо, — сказал капитан. — У неё давление, сердце. «Скорая» едет.
«Скорая» приехала быстро. Екатерину Ивановну увезли, а Сергей остался стоять с двумя её сумками посреди военного городка. Стоял и думал, что делать дальше.
Решил ехать в больницу.
В больнице его не хотели пускать. Посторонним нельзя, час приёма прошёл, приходите завтра. Он упёрся: она одна, никого нет, я ей нужен. Долго спорил, пока не пришла заведующая, пожилая женщина в белом халате. Выслушала, посмотрела на него усталыми глазами и сказала:
— Пойдёмте. Только недолго.
Екатерина Ивановна лежала в палате на первом этаже, одна. Лицо серое, под глазами синева, губы пересохли. Увидела Сергея, заплакала снова.
— Сынок, — прошептала. — Зачем ты? Уезжай. Не смотри на меня.
— Не уеду, — сказал он и сел на стул рядом. — Рассказывайте, что случилось.
Она рассказала. Сквозь слёзы, всхлипывания, долгие паузы. Как ей сказали, как она не поверила, как потребовала показать документы, как увидела извещение и упала.
— Сыночек мой, кровиночка, — шептала она. — За что? За что? Я ж к нему ехала, гостинцы везла. А он…
Сергей слушал. Молчал. А потом взял её за руку и сказал:
— Не плачьте, мама.
Она вздрогнула.
— Ты меня мамой назвал?
— Назвал. Помните, в поезде говорили: хочешь, мамой называй? Я хочу.
Она смотрела на него и не верила. Этот чужой человек, случайный попутчик, не уехал по своим делам, не бросил её в беде. Остался. Сидит рядом, держит за руку.
— У меня ведь никого нет, — прошептала она. — Совсем никого. Андрюша был один. Мужа давно схоронила, родных не осталось. Теперь и сына нет. Зачем мне жить?
— А я? — спросил Сергей. — У меня родителей нет. Никогда не было. Вы хотите, чтобы я тоже один остался?
Она замолчала. Долго смотрела на него, на этого неожиданного, почти незнакомого человека, который вдруг стал таким родным.
— Ты правда хочешь? — спросила она.
— Хочу.
— А жена? А дети?
— Жена поймёт. Дети обрадуются. У них бабушки не было. Ни с одной стороны. Я детдомовский, у Оли мать ум..рла, когда она маленькая была. Так что вы будете первой.
Екатерина Ивановна заплакала снова, но теперь это были другие слёзы. Светлые.
— Господи, — шептала она. — Спасибо тебе, Господи. Не оставил.
Из больницы её выписали через неделю. Сергей всё это время был рядом. Ночевал в гостинице, днём приходил, приносил еду, фрукты, разговаривал. Она окрепла, встала, начала улыбаться. Горе не ушло — такое не уходит, — но стало легче. Рядом был человек.
— Поехали со мной, — сказал он однажды. — В гости. К нам домой. Посмотришь, как мы живём. С детьми познакомишься.
— А можно? — засомневалась она.
— Нужно, — ответил он.
Она согласилась.
Они поехали на поезде обратно, теперь уже вдвоём. В том же плацкарте, только теперь она сидела у окна и смотрела на проплывающие берёзки, а он читал ту же книгу, но иногда поглядывал на неё и улыбался.
— Сынок, — сказала она вдруг. — А ты не боишься? Я старая, больная, обуза.
— Мама, — ответил он. — У меня никогда не было мамы. Я всю жизнь мечтал, чтобы кто-то встретил меня с работы, накормил пирожками, спросил, как дела. Вы будете?
Она заплакала, но сквозь слёзы улыбалась.
— Буду, сынок. Буду.
Прошло три года.
Сергей с женой Олей и детьми жили в небольшом городе, в трёхкомнатной квартире. В самой маленькой комнате поселилась Екатерина Ивановна. Комнату называли «бабушкина». Там стояла её кровать, комод с фотографиями, вязальные спицы и всегда пахло пирогами.
Пашка и Катюша души не чаяли в новой бабушке. Она водила их в школу, проверяла уроки, пекла им блины и рассказывала сказки. Про Андрея, своего пог..бшего сына, тоже рассказывала. Чтобы помнили. Чтобы знали, что был у них ещё один дядя, герой.
— Бабушка, а дядя Андрей был сильный? — спрашивал Пашка.
— Сильный, внучек. Очень сильный. И добрый.
— А он бы нас любил?
— Любил бы, — вздыхала она. — Очень любил.
Сергей приходил с работы, и она встречала его в прихожей. Помогала раздеться, вешала куртку, вела на кухню — ужинать.
— Мам, не суетись, я сам, — говорил он.
— Сиди, сынок. Матери в радость покормить.
Оля сначала присматривалась, осторожничала. А потом привыкла. Даже полюбила эту старушку, которая внезапно вошла в их жизнь. Помогала по хозяйству, с детьми сидела, никогда не лезла с советами, не учила жить. Просто была рядом. Тёплая, добрая, надёжная.
— Знаешь, — сказала Оля мужу однажды вечером. — А мне кажется, она всегда у нас была.
— Была, — улыбнулся Сергей. — Просто мы её нашли не сразу.
Однажды, после того, как Екатерина Ивановна поселилась у них, Сергей пришёл домой с букетом цветов. Вручил ей, поцеловал в щёку.
— С праздником, мама.
— С каким праздником? — удивилась она.
— С днём матери. Теперь это и твой праздник тоже.
Она расплакалась. Обняла его, прижалась:
— Сыночек ты мой. Родной. Спасибо тебе.
— Это тебе спасибо, мама. За то, что не прошла мимо тогда. За то, что в поезде пирожками кормила. За то, что мамой стала.
Вечером они сидели все вместе за большим столом. Пашка и Катюша рисовали открытки, Оля разливала чай, Сергей рассказывал смешные истории с работы. А Екатерина Ивановна смотрела на них и думала, что жизнь, оказывается, не кончается. Даже когда кажется, что всё потеряно.
Она потеряла сына. Но нашла другого. И дочку. И внуков.
— Андрюша, — шептала она ночью, глядя на фотографию сына в форме. — Ты прости меня. Я не забыла. Я всегда помню. Но они тоже моя семья теперь. Ты бы радовался.
Фотография молчала. Но ей казалось, что Андрей смотрит на неё с улыбкой.
Послесловие
Эту историю я услышал от проводницы в поезде Новосибирск — Москва. Она работала в том самом составе, где встретились Екатерина Ивановна и Сергей. Говорила: «Я таких чудес за двадцать лет работы не видала. Люди случайно садятся в поезд, а выходят — родные».
Сейчас Екатерина Ивановна живёт в той самой трёхкомнатной квартире, нянчит правнуков (Пашка уже женился, Катюша замуж собирается), печёт пироги и молится.
— Сколько у вас детей? — спросил я её как-то.
— Двое, — ответила она. — Один на небесах, один на земле. И оба — сыновья.
Она достала фотографию: Сергей с семьёй, все вместе, улыбаются.
— А это правнуки, — показывает. — Мои.
Я смотрел и думал: как же удивительно устроен мир. Иногда, чтобы обрести семью, нужно потерять всё. А иногда достаточно просто сесть в поезд. И чтобы рядом оказался тот, кто не пройдёт мимо.
Тот, кто станет сыном.
Та, кто станет мамой.
Навсегда.