— Ну вот и пятница, Катерина Алексеевна, — улыбнулась Валентина, завсегдатай и по совместительству главная сплетница местного рынка, поправляя на голове платок, который она повязывала так, словно собиралась не за эклерами, а на богомолье. — Я к вам, как всегда, за сладким и за новостями. Но только чтоб крем был свежий, а новости горячие, иначе зачем я через весь район тащилась? У меня самой дел по горло, внук школу прогуливает, зять опять зарплату задерживает, а вы тут, как королева, за прилавком стоите.
— Крем у нас — из холодильника, новости — с подогревом, — усмехнулась Екатерина, не отрываясь от весов, аккуратно взвешивая два заварных кольца, посыпанных миндальной крошкой. — А если хотите по-настоящему сладкой жизни, берите ещё корзиночек. Сегодня на сливках, не на растительном, как в том ларьке у метро, где вы вчера покупали. Я видела, как вы туда заходили, Валентина Ивановна. Не стыдно вам обманывать желудок дешёвым жиром?
— Да что вы, Катенька, откуда вы знаете? — Валентина округлила глаза, но тут же рассмеялась, показывая золотые коронки. — У вас же глаза везде. Вам бы в разведке работать, а не муку месить. Но ладно, давайте сюда ваши сливки. Жизнь одна, надо себя баловать, пока зубы есть. А новости какие? Говорят, вы с Дмитрием опять не ладите? Слышала, он машину мою чинил, всё вздыхал тяжко, будто гроб сколачивает.
Екатерина замерла на секунду, пальцы её чуть дрогнули над весами, но она тут же взяла себя в руки, привычным движением убирая лишнюю крошку с витрины. Когда-то она бы на такие разговоры времени не тратила — головой крутила, руками месила, ночами в три часа вставала, чтобы тесто подошло. Но теперь у неё была своя кондитерская — с вывеской, кофемашиной, витриной и трещащими нервами. Чужими — и своими. В этом городе, где каждый знает каждого, скрыть что-то было сложнее, чем испечь идеальный бисквит без единой поры.
— Крем у нас — из холодильника, новости — с подогревом, — повторила она, уже тише, словно пробуя эти слова на вкус. — А если хотите по-настоящему сладкой жизни, берите ещё корзиночек. Сегодня на сливках, не на растительном.
Валентина взяла коробку, понюхала её, словно там были духи, и кивнула с видом знатока.
— Чувствуется рука мастера. Ладно, Катерина Алексеевна, не серчайте. Я же по-доброму. Просто люди говорят. А люди языками мелют, как жерновами. Но вы уж смотрите, чтобы Дмитрий ваш совсем не размолотился. Мужик он хороший, но мягкий. А мягкое тесто без начинки быстро киснет.
Когда дверь за Валентиной закрылась, звякнув колокольчиком, который Екатерина привезла ещё из той поездки в Прагу, когда они были счастливы, или думали, что счастливы, в кондитерской повисла тишина. Кондитерская «Катерина и Крем» стояла на углу тихой улицы, где раньше был шиномонтаж. Теперь — кофейный рай. Всё сама. С нуля. Кредиты, поставщики, кассовые аппараты, «Эвоторы» — и, конечно, «лучше бы ты детей родила, а не в своё это...» — тут голос Ольги Петровны уже привычно звучал в голове, как бормотание утюга, который забыли выключить из розетки.
Свекровь, мать её Дмитрия, была женщиной в возрасте, но крепкая, как старая мясорубка: и внешне тяжёлая, и внутри опасная. Свою роль в жизни Екатерины она обозначила сразу, ещё на свадьбе, когда поправила фату невесте и шепнула: «Ткань дорогая, а крой простой. Как и ты, Катя». Екатерина тогда улыбнулась. Не ответила. Это было лет семь назад. Тогда она всё ещё пыталась понравиться. Сейчас — лишь бы не взорваться.
— Катерина! — дверь звякнула колокольчиком, и в проёме возник Дмитрий — слегка помятый, с наушниками на шее и в куртке, которую она ещё весной просила выбросить, потому что рукава были протёрты до дыр, как его аргументы в спорах. — Ты можешь выйти на минуту?
— Могу. Если ты можешь не устраивать мне сцену у витрины. — Она сняла фартук, бросила взгляд на продавца. — Светлана, держи фронт. Я быстро. Если кто спросит про безе — скажи, что только завтра. Не ври, просто скажи, что закончилось.
Светлана, девушка с глазами цвета мокрого асфальта, кивнула, не поднимая взгляда от телефона. Она работала у Екатерины второй месяц и уже поняла главное: здесь не спрашивают, здесь делают.
Они вышли в узкий дворик за кондитерской. Здесь было место для мусора, выдоха и слёз. Сегодня — для чего-то большего. Здесь пахло влажным кирпичом и дешёвым кофе из соседнего офиса. Дмитрий курил, хотя бросил три года назад, и пепел стряхивал прямо на свои ботинки.
— Мамка звонила, — начал Дмитрий. Голос неуверенный, будто слова обуглились у него во рту. — Она тут нашла вариант... В Анапе. Дом. Небольшой, но с участком. Море рядом. Она даже с хозяевами говорила.
Екатерина молчала. Она знала этот заход. С весны Ольга Петровна присылала ссылки: то Геленджик, то Сочи, то «друг семьи продаёт дёшево, но быстро». Это была её любимая пластинка, которую она ставила каждый раз, когда чувствовала, что Екатерина слишком уверенно стоит на ногах.
— И? — коротко бросила она, скрестив руки на груди. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из пучка.
— Мы подумали… — Дмитрий неловко переминался, переступая с ноги на ногу, словно школьник у директорского кабинета. — Ты могла бы продать бизнес. Всё равно устанешь рано или поздно. Денег хватит. Купим дом, мама будет рядом, ей тяжело одной. И у нас будет шанс начать всё сначала. С чистого листа.
— Ты подумал? Или мама подумала? — Екатерина даже не повернулась. Смотрела на мокрый бетон под ногами, где отражалось серое небо. — Дмитрий, ты понимаешь, что ты говоришь? Продать бизнес? Это не ларёк с шаурмой. Это два года моей жизни. Это кредит, который я гашу своими ногтями.
— Ну не начинай! Это же логично! — голос мужа стал резче, в нём прорезались нотки обиды, которые он копила месяцами. — Ты пашешь, как лошадь. У тебя нервы, ты вечно в мыле! А там — покой, юг, природа. Подумаешь, бизнес. Магазинов этих — как собак нерезаных. Откроешь там пекарню. Там же туристы, им всё равно, что есть, лишь бы недорого.
— Ты сравнил. — Екатерина медленно развернулась, и в её глазах было столько холода, что Дмитрий инстинктивно шагнул назад. — Бизнес — это моя жизнь. Это мои ночи, мои ошибки, мои успехи. И если бы ты хотя бы раз встал на моё место... Хотя бы день. Хотя бы одно утро в четыре часа, когда ты ещё спишь, а я уже замешиваю тесто на круассаны, потому что поставщик подвёл, и нужно спасать ситуацию.
— Да я с тобой был с самого начала! — выкрикнул Дмитрий, и его голос эхом отразился от кирпичной стены. — Я помогал, я работал, когда ты была без сил! Я стены красил, я коробки таскал!
— Ты был рядом, — поправила она, и её голос стал тихим, почти ласковым, отчего слова звучали ещё больнее. — А потом перестал. С тех пор как мама начала тебе нашёптывать: «Катя командует, Катя зарабатывает, а ты кто? Ты просто муж при жене». Тебя это задело, да? Твоё мужское самолюбие не выдержало того, что я стала сильнее.
Он замолчал. Лицо его стало жёстким, почти чужим. Он смотрел на нее так, словно видел незнакомку, кого-то, кто завладел телом его жены.
— Ты даже не хочешь подумать о маме... Ей плохо, Катя. Она плачет ночами. У неё давление, одиночество. А ты... ты упёрлась в свои эклеры. Тебе важнее крем, чем родной человек.
Екатерина подошла ближе. Очень близко. Она чувствовала запах его табака и дешевого одеколона, который она ему дарила на прошлый день рождения.
— Ты хочешь знать, что у меня давление? Когда я вижу, как мой муж, взрослый мужик, подпевает маме в надежде, что она наконец скажет: «Молодец, сыночек». Ты хочешь знать, почему я не сплю? Потому что я живу с человеком, который не уважает то, что я построила. который считает мой труд какой-то игрушкой, от которой можно отказаться ради маминого комфорта.
— Ты перегибаешь! — Дмитрий вспыхнул, и на его щеках выступили красные пятна. — Мы семья! А ты... как будто одна! Как будто ты каменная!
— Потому что я действительно одна. — Екатерина улыбнулась. Горько. — И уже давно. Ты просто не замечал, потому что я прикрывала тебя от всего. От маминых звонков, от проблем с документами, от быта. Я была и мужем, и женой, и добытчиком. А ты был... гостем.
Когда она вернулась в кондитерскую, Светлана шепнула, наклоняясь над витриной, чтобы поправить ценники:
— У него лицо было как у побитого кота. Но не жалко. Сами напросились. Я слышала кусочек. Он орал так, что клиенты в углу кофе допивали залпом.
— Ничего. Это ещё только прелюдия, — вздохнула Екатерина, принимаясь протирать стойку, хотя она была идеально чистой. — Сейчас будет второй акт — с вкрадчивыми звонками и «Катюша, я же тебе как мать». Они не отступят. Для них это вопрос принципа. Не дом им нужен, а власть.
И правда. Через час зазвонил телефон. На экране — «Ольга Петровна». Екатерина посмотрела на экран, потом на Светлану, сделала глубокий вдох и взяла трубку. Голос должен быть ровным, как столешница из искусственного камня.
— Катя, солнышко, ты уж прости, что беспокою, — потянула с ходу свекровь своим вкрадчивым тоном, в котором сладость мешалась с ядом. — Просто хочется тебе добра. У тебя здоровье не вечное. А Дмитрий страдает. Очень. А ты — женщина умная. Ты ведь понимаешь, что бизнес — это не навсегда. А родные — это кровь. Это основа. Это твой тыл.
— У меня нет тыла, Ольга Петровна, — ровно ответила Екатерина, наблюдая, как за окном проходит мужчина с огромной собакой. — Я сама себе армия. Сами себе и родня. Кровь, конечно, важна, но она не платит по счетам.
— Что ты такое говоришь, деточка! — голос стал холоднее, сладость испарилась, осталась только сталь. — Я тебе как мать! Я всю жизнь положила на сына. Я ему каждый кусок в рот клала. А ты пришла и всё разрушила. Ты его изменила. Он был тихий, спокойный мальчик. А теперь? Теперь он дерганый.
— Он не мальчик, Ольга Петровна. Ему тридцать пять лет. И если он дерганый, то не потому что я его изменила, а потому что он наконец увидел, что жизнь не состоит только из вашего одобрения.
— А вы мне как язва. Скрытая. Запущенная. Но, к счастью, удалимая.
Ольга Петровна повесила трубку. Без прощания. Гудки в трубке звучали как приговор.
А Екатерина пошла на склад. Открыла ящик с документами. Папка «Развод». Всё было готово. Осталось только сказать это себе вслух. И сделать первый шаг. Она провела пальцем по шершавой бумаге. Это было странно — держать в руках конец своей жизни, который весил всего сто граммов.
— Катерина Алексеевна, а вы тут? — голос мастера по ремонту кондиционеров был как гвоздь в виске. Он стоял на стремянке, свесив ноги, и ковырял в ухе мизинцем. — У вас тут блок компрессора, возможно, слетел. Но я пока не понял, это внешнее или внутреннее. Надо будет разобрать.
— Разбирайте, — ответила Екатерина, с трудом подбираясь из глубин утренней бессонницы. Она сидела на коробке с сахаром и пила холодный кофе из бумажного стаканчика. — Только аккуратно. Это японец. Не троньте провода на ленте. Мне ещё здесь работать, а не в сауне.
С вечера она сидела с заявлением о разводе и телефоном в руках. Потом в холодильнике перетряхнула всю молочку. Потом смотрела на стену. Стена, в отличие от мужа, не пыталась навязать ей дом у моря. Она просто была стеной. Надежной, молчаливой.
Дмитрий исчез на сутки. Ни звонка, ни смс. Знала — ушёл к матери. Скорее всего, там и ночевал. В старом доме на Октябрьской, где до сих пор висела его школьная грамота за третье место в районной олимпиаде. Там он был «наш мальчик». Здесь — просто муж Екатерины. Слишком «просто».
К полудню в кондитерскую зашла Анжела, соседка по дому. Вид у неё был такой, будто она уже прошла третью мировую и возвращается с передовой. На ней было пальто не по сезону, и пахло от неё дешёвыми сигаретами и луком.
— Катюха, ты держись. Только не бей сразу, я же не со зла, — начала она, сев у стойки и тут же стянув перчатку, чтобы потрогать витрину. — Мимо шла, вижу — Дмитрий твой машину маминой к подъезду тащит. Чемодан какой-то, пакеты. И баба. Не твоя свекровь. Другая. Такая... резиновая. На ней всё обтянуто и трещит. Каблуки — как шпили. Я аж испугалась, что она асфальт проткнёт.
— Ага, — кивнула Екатерина, наливая себе крепкий чёрный. Рука не дрогнула. — И что ты думаешь?
— Думаю, ты должна срочно купить камеру наружного наблюдения и бутылку чего покрепче. Хотя бы чтобы потом это пересматривать и ржать. Или плакать. Тут уж как пойдет. Но вид у неё был... хозяйственный. Она сумки несла так, будто уже прописалась.
Екатерина улыбнулась. Вяло. Очень вяло.
— Спасибо, Анжела. Вот тебе коробка конфет. За информацию. Иди, пока я не передумала.
Анжела схватила коробку, чмокнула Екатерину в щёку и исчезла, словно её и не было.
Через полчаса позвонила соседка снизу, интеллигентная пенсионерка, которая знала расписание мусоровозов лучше, чем своё собственное.
— Екатерина Алексеевна, здравствуйте. Простите, что беспокою, но вы знали, что в вашей квартире — новая жилец? Тут такая… с ногтями, как у рыси. Сказала, что она Дмитрия гражданская жена, а вы якобы уехали в Сочи к новым любовным перспективам. Я ей сказала, что вы вчера мусор выносили, а она мне: «Это я мусор выносила, а она уехала». Наглость, конечно, беспредельная.
— Милая моя, — Екатерина на удивление спокойно держала трубку, глядя на свои руки, испачканные мукой. — Если она у меня в квартире, то через пять минут она будет у себя. На улице. В нижнем белье. Или без. Как получится.
— Так сказать?
— Так и сказать. И ключи у неё заберите, если она вам их показала. Они не её.
Екатерина бросила трубку, сняла фартук и взяла сумку. В ней лежали документы на квартиру. Она вышла из кондитерской, не сказав ни слова Светлане. Та только кивнула, понимая, что сейчас начнётся то, чего они все ждали, но боялись произнести вслух.
Дорога до дома заняла пятнадцать минут. Екатерина шла быстро, не замечая прохожих. В голове крутилась одна мысль: «Как он мог? Как он мог привести её в мой дом?». Это было не просто предательство. Это было осквернение.
— Что ты творишь?! — Екатерина распахнула дверь. Женщина в леопардовом халате с чашкой кофе замерла в коридоре, как курица в морозилке. Она была моложе Екатерины, ярче, но в её глазах читался страх. — Кто ты такая вообще?!
— Я... я с Дмитрием, — пробормотала та, прижимая чашку к груди, словно это был щит. — Он сказал, что вы ушли. Что всё свободно. Что вы бизнес продали и уехали.
— А теперь слушай, — Екатерина прошла внутрь, сняла с полки документы. Голос её был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Это моя квартира. Куплена до брака. Подарена мне матерью. Здесь ты живёшь незаконно. Вещи собрала — и к выходу. У тебя есть три минуты. Я не буду считать. Я просто вызову полицию. И тогда ты будешь объяснять им, почему ты взломала замок.
— Он сказал, что вы уехали! — женщина нервно опустила чашку на тумбочку, кофе плеснулся на лак. — И что квартира общая... Он показывал какие-то бумаги...
— А он ещё много чего говорит, — перебила Екатерина. — Особенно под мамины разговоры о морском воздухе и о том, что женщина должна сидеть дома. Он тебе ещё и кольцо обещал, да? С камнем?
Женщина молчала. Она смотрела на Екатерину с каким-то странным уважением, смешанным с ужасом. Она поняла, что её обманули. Не просто обманули, а использовали как инструмент.
— Собирайся, — повторила Екатерина. — И передай Дмитрию, что ключи я заменю. Сегодня же.
В этот момент вошёл Дмитрий. Увидел Екатерину — и побледнел. Он держал в руках пакет с продуктами, который тут же выронил. Яйца разбились на полу, желтки растеклись по плитке, как символ их разбитой жизни.
— Катя, подожди. Это не то, что ты думаешь.
— Всё именно то, что я думаю, — она достала ключи из кармана. — И замки я меняю сегодня. Ты можешь оставить себе подушку. Остальное — через суд. Вещи этой дамы тоже забирай. Чтобы духу её здесь не было.
— Катя! Ты не понимаешь! Мы просто… Ну... Это... Я не знал, как с тобой поговорить… Она случайно зашла...
— Случайно? С чемоданом? С халатом? — Екатерина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Дмитрий, не унижайся. Ты взрослый человек. Ты решил, что я стала лишней. Что я слишком много работаю, слишком много зарабатываю, слишком много понимаю. Тебе нужна была кукла. Вот она, стоит перед тобой. В леопарде.
— Конечно. Сложно говорить, когда рот занят — ложью, — Екатерина подошла к двери. — Иди за ней. И не забудь: до конца недели ты выписываешься. Я уже у юриста была. Всё по закону. Тебе ничего не светит. Ни квартира, ни машина, которая оформлена на меня.
— А мама?.. — пробормотал он, будто это было главное. Будто мнение матери было важнее его собственной судьбы.
— А мама — взрослая. Пусть наконец перестанет есть сыновью жизнь ложками. Ей семьдесят лет, Дмитрий. Она должна учиться жить сама. А ты должен учиться быть мужчиной. — Она закрыла дверь перед его носом. — Всё, Дмитрий. Финита ля комедия.
Она вернулась домой с мастером, который менял замки. Мужские ботинки у двери — в мусор. Фото в спальне — в коробку. Всё происходило без истерик. Только голова гудела, как старый холодильник. Она чувствовала странную пустоту, но это была не боль. Это было освобождение. Как будто она сняла тяжёлый рюкзак, который тащила много лет.
Когда всё было готово, Екатерина сварила суп. Просто так. Сильно посолила. Потом вылила в раковину. Ей нужно было сделать что-то бессмысленное, чтобы почувствовать контроль.
Села на диван. Телевизор. Новости. Реклама таблеток от давления.
— А вы знаете, что за тридцать лет брака супруги теряют до пяти лет жизни в скандалах? — диктор улыбался слишком широко.
— Я потеряла больше, — вслух сказала Екатерина. — Но вернула хотя бы одно — себя.
Вечером позвонил адвокат.
— Екатерина Алексеевна, заявление приняли. Дату заседания уточним позже. Брак, скорее всего, расторгнут за одно заседание. Он не возражает.
— Конечно не возражает, — усмехнулась она. — Он же маму слушается. А мама сказала: «Пусть даёт тебе свободу, раз ты такая».
— Ну, теперь она у вас есть.
— Есть, — прошептала Екатерина. — И никому больше не отдам.
Понедельник начался с того, что сломалась кофемашина. Потом не пришла сменщица, сославшись на давление, и Екатерине пришлось самой встать за прилавок. Ближе к обеду в холодильнике отключился вентилятор, и верхняя полка с заварными потекла, как её терпение в последние месяцы.
— И всё-таки надо было продать эту кондитерскую, — прошептала она сквозь зубы, обмотав волосы резинкой и открывая дверь поставщику сахара. — Купила бы себе дом в Туапсе. С видом. С ветром. И без мужиков.
На звонок с незнакомого номера ответила машинально.
— Екатерина Алексеевна? Это Роман Григорьевич, нотариус. Хотел уточнить — вы ведь всё ещё супруга Дмитрия Сергеевича Соколова?
— Пока что да. До конца месяца — точно. А что случилось? Опять наследство делить?
— Тогда, боюсь, мне придётся вас пригласить. Касательно квартиры. Его мать — Ольга Петровна — оформила доверенность на сына и хочет запустить процедуру вступления в наследство по завещанию. Но... возникает спорный момент. Квартира, в которой вы проживали ранее, по документам временно зарегистрирована на него — с момента временной передачи собственности три года назад. Это связано с дарственной, оформленной его матерью. Возможно, вам придётся подтвердить ваше право проживания отдельно.
Екатерина долго молчала. Трубка стала тяжёлой, словно она держала не телефон, а гирю. Потом переспросила:
— Она оформила квартиру на него? Ту, где мы жили?
— Три года назад. Временно. Сейчас собирается отозвать доверенность и внести изменения. Но пока — всё зависит от вашего статуса супруги и условий договора, который она, по её словам, хочет аннулировать. Якобы — из-за развода. Она утверждает, что вы жили там на правах гостя, а собственник — её сын.
Екатерина не смеялась. Не кричала. Не ругалась. Она просто пошла в заднюю комнату, достала бутылку холодной минеральной воды и села. Вот она — та самая финальная точка, где вроде бы уже всё кончено, но тебя подло дожимают, пока ты лежишь. Это была не просто жадность. Это была война. Ольга Петровна решила добить её окончательно, лишив крыши над головой, пусть даже временной.
— Роман Григорьевич, — сказала она, отпив воды. — Вы мне скажите честно. У неё есть шансы?
— Шансы есть всегда, Екатерина Алексеевна. Но есть и практика. Если квартира была подарена сыну, а вы там прописаны... Это сложно. Но она давит на то, что вы не вкладывались в ремонт.
— Я вкладывала туда душу, — тихо сказала Екатерина. — Ладно. Приглашайте. Я приду.
Вечером она поехала в ту самую квартиру. Туда, где когда-то жила с Дмитрием, когда он ещё не подсовывал ей свою маму, как кредитную карту. Дверь открыл он сам. В трениках. С пивом. В квартире пахло затхлостью и чужими духами.
— Ты чего пришла? — он попытался загородить проход, но Екатерина просто отодвинула его плечом.
— Отдать документы. Раз ты хочешь всё честно — на, держи. Завтра я уезжаю. Сама. Мне не нужна эта квартира. Она отравлена.
Он взял папку. Молча. Руки у него дрожали.
— Только знай, — продолжила она, оглядывая комнату, где ещё висела её картина, купленная на выставке. — Я не та, кто будет играть в «давай поделим». Ничего твоего в моей жизни не осталось. Ни шторы, ни ложки, ни даже вонючий твой «мальборо». Забери всё. Продайте эту квартиру, купите маме дом в Анапе. И живите там вдвоём. Вам так удобнее.
— Катя, подожди. Мамка вспылила. Она старая. Ей надо было почувствовать, что у неё что-то осталось... Что она контролирует ситуацию.
— Да. Осталась ты. Как собачка на поводке. Она свистит — ты прыгаешь. — Екатерина подошла к окну. За ним был тот же двор, те же деревья, но всё казалось чужим. — Ты понимаешь, что она тебя не любит, Дима? Она любит себя в тебе. Ты — её проект. А я была помехой.
— Ну зачем ты так... — он потупился, как всегда, когда понимал, что она права. Он сделал глоток пива, но оно, казалось, не принесло ему облегчения.
— А ты чего ждал? Что я вернусь? Что мы поживём в её доме, пока она болеет «с ногами», а потом сдохнет и оставит нам трёшку? Не надейся. Я не живу в схемах. Я живу в реальности. В реальности люди работают, платят за свет и не предают тех, кто рядом.
Он сел. Глянул на пиво. Не пил. Поставил бутылку на стол.
— Знаешь, я просто не хотел потерять всё. У меня... у меня и так ничего нет. Работы нет. Деньги ты зарабатываешь. Мама хоть говорит, что я чего-то стою... Что я хороший сын.
Екатерина подошла к двери. Ей стало его жалко. Не как мужа, а как человека, который сломался под весом чужих ожиданий.
— Это твоя беда, Дима. Ты хочешь, чтобы тебя кто-то постоянно убеждал, что ты человек. А я устала. Я тоже человек. Я — женщина. С бизнесом. С мечтами. И я не собираюсь продавать свою жизнь ради чьей-то старости и твоих комплексов. Ты найдёшь себя. Но не с мамой. И не со мной. Тебе нужно остаться одному.
Она уже надела куртку, когда он встал и тихо сказал:
— Катя, а если... я всё это прекращу? Если маму оставлю? Если устроюсь на работу и вернусь?
— Ты сам это веришь? — она посмотрела ему в глаза. В них не было уверенности. Только страх.
— ...нет.
— Тогда не морочь голову. Я тебя не держу. А теперь — держи себя сам. И подпиши бумаги. Чтобы я больше не видела твою фамилию в своих документах.
Через три месяца в кондитерской поменяли вывеску. Теперь это была не просто «Сладкая точка», а «Екатерина & Ко». Екатерина открыла вторую точку в соседнем районе. По утрам к ней приходили мамы с детьми, деды за «эклером под чай», однажды даже зашла женщина с татуировкой «Не верь, не бойся, не проси» и расплакалась над бисквитом.
— У вас тут тепло. Как будто живёшь, — сказала она, вытирая глаза салфеткой. — А не существуешь.
— Спасибо, — улыбнулась Екатерина. — Я тоже только недавно начала жить. Раньше я была функцией. Женой, невесткой, работником. А теперь я — Екатерина.
Ольга Петровна не умерла. Она уехала в Анапу. Дмитрий продал квартиру, добавил денег, которых хватило ровно на половину дома. Они жили там вдвоём. Соседи говорили, что они постоянно ругаются. Ольга Петровна требовала, чтобы Дмитрий работал, а Дмитрий сидел на крыльце и курил. Иногда он звонил Екатерине. Просил денег. Она переводила. Не потому что любила, а потому что это была её цена свободы. Она покупала своё спокойствие.
Однажды, через год после развода, Екатерина стояла на кухне своей новой квартиры. Она была меньше прежней, но вся была её. На столе стоял свежий хлеб. Она отрезала кусок, намазала маслом.
В дверь позвонили. Это был курьер. Принёс посылку. От Дмитрия. Внутри была старая фотография. Они, молодые, смеются, держат в руках какой-то торт, который у них упал. На обороте было написано: «Прости. Я был дураком».
Екатерина положила фото в ящик. Не выбросила. Но и не поставила на видное место. Это была история. А история должна оставаться в архиве.
Она вышла на балкон. Город шумел внизу. Машины гудели, люди спешили по своим делам. Где-там там была Ольга Петровна, где-то был Дмитрий. А здесь была она.
— Ну что, Катерина Алексеевна, — сказала она сама себе, поднимая чашку кофе. — Как жизнь?
— Нормально, — ответила тишина. — Работаем.
В кондитерстве есть такой момент, когда тесто подходит. Его нельзя трогать. Нельзя торопить. Нужно ждать. Екатерина ждала семь лет. Теперь она поняла, что ждать больше не нужно. Можно просто брать и делать.
Светлана заглянула на кухню.
— Екатерина Алексеевна, там клиент спрашивает, есть ли у нас что-то без сахара. Для диабетиков.
— Есть, — кивнула Екатерина. — Скажи, что есть. Мы для всех печём. И для тех, кто здоров, и для тех, кто болеет. И для тех, кто любит, и для тех, кто разлюбил. Главное, чтобы было вкусно.
— Скажу, — улыбнулась Светлана. — Вы сегодня какая-то... светлая.
— Просто пятница, — ответила Екатерина. — И крем свежий.
Она вернулась к столу. Дописывала список закупок. Мука, масло, ваниль. Обычные вещи. Из них состоит жизнь. Не из драм, не из скандалов, не из чужих ожиданий. Из муки, масла и ванили. И из права сказать «нет», когда тебе предлагают «да», которое тебе не подходит.
Вечером она зашла в книжный магазин. Купила книгу про Италию. Никуда не собиралась ехать. Просто хотела почитать. Она села в кафе напротив, открыла книгу. Первая страница: «Путешествие начинается не с билета, а с решения».
— Верно, — прошептала Екатерина.
Мимо прошла женщина с коляской. Ребёнок смеялся. Екатерина посмотрела на них. У неё не было детей. Иногда она об этом жалела. Но потом вспоминала ночи без сна, не над ребёнком, а над тестом, и понимала, что её дети — это её кондитерские. Они тоже требуют любви, терпения и тепла. И они тоже растут.
Телефон завибрировал. Сообщение от Дмитрия: «Мама хочет приехать. Говорит, хочет извиниться».
Екатерина посмотрела на сообщение. Потом на книгу. Потом на улицу.
— Нет, — сказала она вслух. И отправила ответ: «Не стоит. Всё уже сказано».
Она допила кофе. Встала. Вышла на улицу. Воздух был холодным, но приятным. Она шла домой, и шаги её были твёрдыми. Она знала, куда идёт. И знала, что никто не сможет её сбить с пути. Ни свекровь, ни бывший муж, ни собственные сомнения.
В подъезде её встретил сосед, дядя Миша.
— Катерина, привет! Слышал, ты вторую точку открыла? Поздравляю! Когда угощать будешь?
— В субботу, дядя Миша. Заходите. Всем хватит.
— Вот это я понимаю! А то мой-то, — он кивнул на дверь своей квартиры, откуда доносился шум телевизора, — всё ворчит, что денег мало. А ты вот видишь, делаешь.
— Делаю, — согласилась Екатерина. — Потому что могу.
Она поднялась к себе. Открыла дверь. В квартире было тихо. Она включила свет. Сняла обувь. Прошла на кухню. Открыла холодильник. Там стоял торт. Она его испекла сегодня утром. Для себя.
Отрезала кусок. Съела. Было сладко. И немного горько. Как жизнь. Но это была её жизнь. И никто больше не имел права решать, сколько в ней должно быть сахара, а сколько — соли.
На столе лежал журнал. На обложке — женщина с уверенным взглядом. Екатерина посмотрела на неё, потом в зеркало. Там отражалась она. Уставшая, но живая.
— Всё правильно, — сказала она отражению. — Всё правильно.
Она вымыла тарелку. Вытерла руки. Выключила свет. Завтра будет новый день. И снова нужно будет вставать в четыре утра. И снова месить тесто. И снова улыбаться клиентам. Но теперь она делала это не для кого-то. А для себя.
И в этом была главная разница.
Когда она легла спать, то уснула сразу. Без таблеток. Без считания овец. Просто потому что была готова к завтрашнему дню. А когда ты готов, тебе не страшно.
Утром зазвонил будильник. Она встала. Умылась. Оделась. Вышла из дома. На улице шёл снег. Первый в этом году. Он падал медленно, кружась в воздухе, словно тоже не хотел падать на землю.
Екатерина шла по снегу, оставляя следы. Они были чёткими и глубокими. Ветер дул в лицо, но она не щурилась. Она смотрела вперед.
В кондитерской уже горел свет. Светлана открывала дверь.
— Доброе утро, Екатерина Алексеевна!
— Доброе, Светлана. Как настроение?
— Отличное! Сегодня будет много заказов. Корпоративы начались.
— Значит, работаем, — сказала Екатерина, завязывая фартук. — И работаем хорошо.
Она включила печь. Запахло ванилью. Этот запах был лучше любых духов. Он пах домом. Пах свободой.
Дмитрий больше не звонил. Ольга Петровна тоже исчезла из её жизни. Они стали просто людьми из прошлого. Как старые фотографии в альбоме. Их можно посмотреть, можно вспомнить, но жить там уже нельзя.
Екатерина взяла венчик. Взбила белки. Они стали пышными, крепкими. Как её жизнь.
— Готово, — сказала она.
И это было правда. Всё было готово. Она была готова.
Прошла зима. Наступила весна. В кондитерской появились первые цветы. Екатерина поставила их в вазу на стойке. Клиенты говорили, что у неё теперь пахнет не только выпечкой, но и счастьем.
— Это не счастье, — смеялась Екатерина. — Это жасмин.
Но в глубине души она знала, что это и есть счастье. Простое, тихое, незаметное. Когда ты просыпаешься и не думаешь о том, кто тебе позвонит и что потребует. Когда ты знаешь, что всё, что у тебя есть, заработано тобой. И никто не может это отнять.
Однажды к ней зашёл мужчина. Высокий, седой. Заказал кофе и круассан.
— У вас очень уютно, — сказал он. — Я часто прохожу мимо. Всё хотел зайти.
— Заходите ещё, — ответила Екатерина. — Мы всегда рады.
Он улыбнулся. В его улыбке было что-то знакомое. Но Екатерина не стала гадать. Пусть будет просто клиент. Просто человек.
Когда он ушёл, Светлана спросила:
— Кто это?
— Не знаю, — ответила Екатерина. — И не важно. Важно, что ему понравилось.
Она выглянула в окно. Улица была живой. Люди спешили, смеялись, ругались. Жизнь кипела. И она была частью этой жизни. Не наблюдателем. Не жертвой. Участником.
— Светлана, — позвала она. — Давай сегодня закроемся раньше. Пойдём в кино.
— Правда? — глаза Светланы загорелись. — А кто за кассой?
— Я сама закрою. А ты иди, готовься.
— Ура! — Светлана захлопала в ладоши.
Екатерина улыбнулась. Она любила своих сотрудников. Они были её командой. Её семьёй. Той, которую она выбрала сама.
Вечером они сидели в кинотеатре. Смотрели комедию. Смеялись. Екатерина забыла о времени. Она просто была. Здесь и сейчас.
Когда фильм закончился, они вышли на улицу. Было темно. Фонари горели мягким светом.
— Спасибо, Екатерина Алексеевна, — сказала Светлана. — Мне давно не было так весело.
— Мне тоже, — призналась Екатерина. — Нам всем нужно иногда отдыхать. Иначе сгорим.
Они разошлись по домам. Екатерина шла одна. Но ей не было одиноко. Одиночество — это когда ты с кем-то, но тебя не слышат. А когда ты один, но слышишь себя — это свобода.
Она подошла к дому. Поднялась к себе. Включила свет. Села на диван. Взяла телефон. Открыла контакты. Нашла номер Дмитрия. Нажала «удалить».
Экран спросил: «Вы уверены?».
— Да, — сказала она. И нажала «да».
Всё. Точка поставлена. Глава закрыта. Книга жизни перевернута. И на новой странице ещё ничего не написано. Это значит, что можно написать всё, что хочешь.
Екатерина положила телефон. Встала. Подошла к окну. Город спал. Но она не спала. Она думала о завтрашнем дне. О новом рецепте. О новом цвете стен в новой точке. О том, что жизнь продолжается.
И это было самое главное. Жизнь продолжается. И она будет хорошей. Потому что она теперь её. Только её.
— Спокойной ночи, Катя, — прошептала она себе. — Спокойной ночи.
И уснула. Крепко. Без снов. Просто чтобы отдохнуть. Завтра будет новый день. И она будет готова.
Утро началось с солнца. Оно светило прямо в окно. Екатерина открыла глаза. Потянулась. Встала. На кухне уже ждала кофемашина. Она включила её. Запах кофе наполнил квартиру.
Она села за стол. Взяла блокнот. Написала: «План на день».
- Кондитерская.
- Закупка.
- Встреча с дизайнером.
- Отдых.
Просто. Чётко. Без лишнего.
Она допила кофе. Ополоснула чашку. Оделась. Вышла.
На улице было тепло. Весна вступила в свои права. Деревья начинали зеленеть. Птицы пели.
Екатерина шла быстро. Она любила этот город. Он был её домом. Здесь она выросла. Здесь она создала своё дело. Здесь она стала собой.
В кондитерской её уже ждали. Светлана махала рукой.
— Доброе утро!
— Доброе, — ответила Екатерина. — Как продажи?
— Отлично! Вчерашний торт весь ушёл.
— Значит, печём новый.
Она прошла на кухню. Надела фартук. Взяла муку. Начала месить тесто. Руки работали автоматически. Голова была свободна.
В этот момент она поняла, что счастлива. Не потому что всё идеально. А потому что всё по-настоящему. Без обмана. Без игры. Без чужих сценариев.
Она была Екатериной. И этого было достаточно.
Дверь открылась. Вошёл клиент.
— Здравствуйте. Что у вас сегодня вкусного?
— Всё вкусное, — ответила Екатерина. — Выбирайте.
Клиент выбрал. Заплатил. Ушёл.
Жизнь продолжалась. Обычная, простая, настоящая.
И Екатерина была рада этому. Очень рада.
Она посмотрела на часы. Пора было ехать на закупку. Она сняла фартук. Передала дела Светлане.
— Я ненадолго.
— Хорошо, Екатерина Алексеевна.
Она вышла на улицу. Села в машину. Завела двигатель. Поехала.
По радио играла музыка. Старая, добрая. Она подпевала. Голос у неё был не идеальный, но ей было всё равно.
Она ехала по городу. Мимо проходили дома, люди, машины. Всё было как всегда. Но для неё всё было по-новому.
Она смотрела на мир другими глазами. Глазами человека, который свободен.
И этот мир казался ей прекрасным.
Она подъехала к складу. Вышла из машины. Взяла список. Пошла внутрь.
Там пахло сахаром и мукой. Как дома.
— Здравствуйте, Екатерина Алексеевна! — приветствовал её кладовщик. — Всё по списку?
— Да, Иван. Всё по списку.
Она ходила по рядам, выбирала товары. Аккуратно, внимательно. Она знала, что качество — это главное.
Когда всё было загружено, она села в машину. Поехала обратно.
По дороге она думала о том, что нужно сделать ремонт в зале. Перекрасить стены. Поставить новые стулья.
У неё было много планов. И она собиралась их осуществить.
Никто не мог ей помешать. Никто не мог сказать «нет».
Только она сама решала, что будет дальше.
И это было самое ценное.
Она вернулась в кондитерскую. Разгрузила машину. Занесла продукты на склад.
— Спасибо, — сказала она водителям. — Можете быть свободны.
Они уехали. Она осталась одна.
Но ей не было страшно.
Она зашла в зал. Посмотрела вокруг.
— Красиво, — сказала она. — Но будет ещё красивее.
Она достала телефон. Позвонила дизайнеру.
— Алло? Это Екатерина. Да, я готова. Начинаем на следующей неделе.
— Отлично, — ответил голос в трубке. — У нас есть интересные идеи.
— Я слушаю.
Она слушала, кивала, задавала вопросы. Она была вовлечена. Она была хозяином.
Когда разговор закончился, она положила телефон.
— Всё, — сказала она. — Работаем.
И работа закипела.
День прошёл быстро. Вечером она закрыла магазин. Устала, но довольная.
Дома она приняла душ. Надела пижаму. Легла на диван.
Включила телевизор. Там показывали фильм про любовь.
Она смотрела и думала: «А может, и у меня ещё будет любовь?».
Но не такая, как раньше. Не жертвенная. Не зависимая.
А равная. Взрослая. Настоящая.
— Может быть, — сказала она. — А может, и нет. Главное, что я есть у себя.
И это было достаточно.
Она выключила телевизор. Легла спать.
Завтра будет новый день. И она встретит его с улыбкой.
Потому что она — Екатерина. И она справится.
Всегда справится.
Конец.