— Ну ты хоть раз спросила, что мне нужно?! — Марина резко захлопнула дверцу стиральной машины, так что стекло звякнуло в пластиковом корпусе, будто предупреждая о хрупкости нынешнего мира. — Я два месяца тут живу как квартирантка у чужих людей! В собственном доме, заметь!
— Ой, не начинай, — свекровь Зоя Аркадьевна даже не повернула головы. Она сидела за кухонным столом в халате с облезлыми ромашками, которые когда-то были ярко-желтыми, а теперь выцвели до цвета старой пыли. Перед ней стояла граненая банка, доверху наполненная семечками. Щелкунчик работал ритмично, почти гипнотически: щелк, плевок, щелк, плевок. — Квартира моего мужа, между прочим. И твоего мужа — в том числе. Так что не надо тут страдать на пустом месте. Страдание — это когда есть причина, а у тебя причина — собственная жадность.
— Так это же мне отец её оставил! — Марина сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полукруглые следы. — По завещанию. Чёрным по белому: «Квартиру дочери — Марине Николаевне Зориной». Нотариус заверил, налоги уплачены. Всё по закону, Зоя Аркадьевна.
— Ну и что? — фыркнула свекровь, наконец оторвав взгляд от окна, где серело небо над Балашихой. — Женщина в трёхкомнатной одна жить не должна. Женщина без мужчины — это, знаешь ли, всегда тревожный звоночек. Соседи смотрят косо. Мужик должен быть. А если мужик есть, у него есть мать. Это цепочка, Маринка. Биология.
— А мужчина с мамой в сорок лет — это, по-твоему, нормально? — голос Марины дрогнул, но она не позволила ему сорваться в визг. Она училась держать удар, как боксер на ринге, который знает, что ещё один пропущенный — и нокаут.
Стук. Семечка ударилась о донышко банки, звук был сухим и окончательным, как выстрел затвора.
Так выглядела бытовая война в отдельно взятой квартире на окраине. Квартира — трофей, о котором грезили сразу трое, хотя по закону — она была Марины. Её отец, Николай Петрович, умер в октябре, аккуратно и бесшумно, как всегда и поступал при жизни. Тихий, добрый человек с глазами вечного школьника, который боялся поднять руку, чтобы ответить у доски. Он ушел во сне, от остановки сердца, не оставив после себя ничего, кроме этой квартиры, старой мебели и чувства вины у дочери, что навещала его редко. Мама давно ушла в другой брак, в другую жизнь, где были дача в Подмосковье и новый муж с аллергией на кошек, а вот Марина... Марина осталась одна. С наследством и с одиночеством, которое сначала казалось благом, а потом стало тесным.
Сергей появился в её жизни не то чтобы случайно, но и не как судьба. Коллега по бухгалтерии: спокойный, вежливый, чай заваривает правильно, с лимончиком, не забывая ополоснуть чашку перед тем, как насыпать заварку. Говорил мало, но вовремя, вставляя свои реплики как раз тогда, когда повисала неловкая пауза. На фоне предыдущего мужа — пьяницы и развалины, который мог продать её золотое кольцо за бутылку дешевого вина, — Сергей казался прямо-таки находкой, даром небесным, тихой гаванью. Через месяц он переехал, привезя коробку с книгами и набор инструментов. Ещё через месяц — его мама.
— На время, — сказал тогда Сергей, отводя глаза в сторону и поправляя ворот рубашки, будто ему стало жарко. — У неё там затопило. Трубу прорвало. Ей некуда пойти.
У неё — это на Лухмановской, в старой хрущевке, где стены помнили еще брежневские времена. Там действительно была вода, но не с потолка, а в трубах. А затопила она — соседей снизу. Из-за старого смесителя, который Зоя Аркадьевна забыла перекрыть, уходя в гости к подруге за валерьянкой. Соседи подали в суд, ремонт требовал денег, которых у пенсионерки не было, и Зоя Аркадьевна «на время» вселилась в квартиру Марины. Слово «время» растягивалось, как жвачка, теряя вкус и форму.
Вот с тех пор и пошло. Марина вставала на час раньше, чтобы занять ванную, потому что Зоя Аркадьевна могла стоять под душем сорок минут, распаривая кости и жалуясь вслух на погоду, на правительство, на цены в аптеке. Марина готовила на всех, потому что «Сергей любит, чтобы было домашнее, а не эта ваша химия в пакетах», терпела тонкие уколы, которые наносились с улыбкой доброжелательной родственницы: «Раньше тут, наверное, мужчины-то и не было, да? А то всё как в гостинице. Холодно. Уют наводят руками, а не деньгами».
Иногда Марине казалось, что даже стены на стороне Зои Аркадьевны. Плитка в ванной треснула ровно посередине, хотя ремонт был сделан полгода назад, до появления гостей. Люстра в зале мигала, как нервный тик, когда включали свет после шести вечера. А дверь на кухню постоянно скрипела, когда она проходила, будто возмущалась её присутствием, будто шептала: «Чужая. Ты здесь чужая».
— А ты не думала, — однажды спросила Марина у Сергея, когда они лежали в постели, разделенные невидимой, но плотной стеной отчуждения, — что мы могли бы жить отдельно? Найти что-то небольшое? Ипотеку бы взяли.
— В смысле? — Сергей повернулся к ней, и в темноте его глаза блестели непониманием.
— Ну... Я. Ты. Без мамы. Просто мы.
— Слушай, — он почесал затылок, движение привычное, мальчишеское, хотя виски уже серебрились, — у мамы сейчас сложный период. Ей нужно тепло, семья. Она одна осталась. А ты... ты бывала резкая с ней. Вчера вот про машину опять начала.
— Резкая?! — Марина выдохнула, и воздух вышел со свистом. — Это она меня «бездетной эгоисткой» назвала при соседках в лифте. За то, что я отказалась покупать ей стиральную машину с сушкой! Сказала, что я деньги прячу, что я её не уважаю.
— Она в возрасте, — развёл руками Сергей, и в этом жесте было столько беспомощности, что Марине захотелось его ударить или обнять, она сама не знала. — Ей виднее. Она жизнь прожила.
И вот тут что-то сломалось. Щелчок. Как пластинка на старом проигрывателе — резкий, с царапиной, после которой мелодия превращается в скрежет. Марина поняла, что любви нет. Есть привычка, есть страх перемен, есть жалость, но нет того стержня, который держал бы их вместе против внешнего мира. Внешний мир пришел внутрь, в халате с ромашками, и занял кухню.
В выходные Марина поехала в офис. Под предлогом срочной отчётности, хотя на дворе была суббота и в бухгалтерии стояла тишина могилы. На самом деле — чтобы спокойно подумать. Чтобы выйти из зоны действия зоины семечек и сергиных вздохов.
На работе пахло кофе, тонером и пылью, осевшей на мониторах. Она включила комп, ввела пароль, открыла почту — и зависла. Список писем был длинным, спам, рассылки, отчеты, но глаза зацепились за одно, пришедшее неделю назад и затерявшееся среди уведомлений о скидках в супермаркетах.
«Извещение о госрегистрации. Собственник: Зорина Марина Николаевна».
Она кликнула. Там было подтверждение из Росреестра — квартира оформлена. На неё. Вся. Без долей, без обременений. Наследство вступило в силу окончательно. Бумага была холодной, цифровой, но весила больше, чем все их семейные разговоры вместе взятые.
Марина посмотрела на экран — и впервые за три месяца почувствовала почву под ногами. Закон на её стороне. Документы — её. И квартира — тоже. Не общая, не семейная, не «для сына», а её. Личная территория, куда вход посторонним ограничен.
А потом, когда она уже собиралась выключать компьютер, пришла СМС от Сергея. Экран вспыхнул в полумраке кабинета:
«Мам спрашивает, можно ли её подруге у нас остановиться на недельку. Из Воронежа. Ночевать будет в зале. Мы ж не против? :)»
Смайлик улыбался. Наглый, желтый, круглый. Они не против. Они. Будто у неё кто-то спросил. Будто она часть коллективного разума, где её голос — просто один из шумов.
Марина закрыла ноутбук. Крышка щелкнула, отрезая её от мира. Сидела минут пять. Без эмоций. Внутри было пусто, как в выгоревшем доме. Потом достала из сумки лист бумаги, блокнот и ручку. Писала медленно, выводя каждую букву четко, как в школе на прописях.
«Уважаемые Зоя Аркадьевна и Сергей. В связи с личными обстоятельствами, прошу вас в течение 14 дней освободить квартиру. Спасибо за понимание. С уважением, М.Н. Зорина».
Она положила бумагу в сумку, в отдельный кармашек, рядом с паспортом. Как оружие.
И, впервые за долгое время, почувствовала, что ей есть, что сказать. Громко. Спокойно. И без истерик. Истерика — это когда ты слаб. А она больше не хотела быть слабой. Она хотела быть собственницей. В конце концов, она же Зорина. Фамилия отца. Фамилия хозяина.
***
На следующее утро Марина проснулась раньше всех. Не от будильника — от тишины. Впервые за долгое время никто не шаркал по коридору в пуховых тапках, не хлопал дверью холодильника и не ругался с телевизором из-за цен на лекарства. В квартире стояла та самая драгоценная утренняя тишина, которую она так ценила в одинокой жизни. До Сергея. До его мамы. До того, как её квартира стала проходным двором для родственников всех степеней родства.
Марина прошла на кухню, включила чайник и, пока он шумел, нарастая в гуле, выложила письмо на стол. На белом фоне стола, покрытом скатертью с петухами (подарок Зои Аркадьевны, конечно), оно выглядело как официальный приговор — аккуратное, напечатанное, с подписями. Рядом она положила выписку из ЕГРН, распечатанную ночью. Чтобы не возникло лишних вопросов. Чтобы аргумент был железным.
В тот день она специально задержалась после работы. Купила себе большой стакан кофе с сиропом «Соленая карамель», что обычно считала расточительством и баловством для детей, и прошлась пешком три остановки. Хотелось вдохнуть поглубже. Подготовиться. Хотя вряд ли можно быть готовой к урагану имени Зоя Аркадьевна. Этот ураган не предупреждал метеорологов, он приходил внезапно, ломая ветки и срывая крыши.
Когда она пришла, в квартире стояла тревожная тишина. Тяжелая, как перед грозой. На кухонном столе — пустая чашка с недопитым чаем, на дне которого плавала забытая конфетная обертка. Записку никто не тронула, она лежала ровно там, где Марина её оставила, будто ожидая своего часа.
Она сняла пальто, только собралась переодеться в домашнее, как из спальни вылетела Зоя Аркадьевна. Лицо её было красным, глаза блестели влажным огнем обиды.
— Это что ещё за цирк?! — Она трясла листком, будто тот собирался удрать, будто бумага была живой и виноватой. — Ты совсем обалдела, девочка?! Я тебя вырастила, можно сказать! Сына тебе отдала! А ты нас как собак?
— Я никого не выгоняю как собак, — Марина прошла мимо неё к чайнику, проверяя, есть ли вода. Руки не дрожали. Это удивило её саму. — Я думаю, вам и Сергею будет комфортнее жить отдельно. Это моя квартира. Я имею право распоряжаться своей собственностью.
— Имеешь?! — перебила свекровь, и голос её перешел на фальцет, пронзительный, как скрип несмазанной двери. — Ой, да брось ты! Если бы не Сергей, ты бы до сих пор ходила с кошкой по вечерам! А теперь, значит, выписала всех? Выгнала? За что? За то, что я иногда салат солю побольше? За то, что я тебе жизнь облегчаю?
Марина молчала. Внутри у неё всё кипело, лава поднималась к горлу, но она сжала руки в кулаки и не дала голосу сорваться. Она вспомнила лицо отца, спокойное на фотографии в рамке. Он бы не стал кричать. Он бы просто ушел. Но она не могла уйти. Это её крепость.
— Да мы с Серёжей вообще думали здесь ремонт сделать, — продолжала Зоя Аркадьевна, будто и не слышала возражений, переключаясь на наступление. — Я уже дизайнеру писала. В интернете смотрела. Стиль прованс. А ты... Как ты вообще смеешь?! После всего!
— Я не выгоняю, — наконец сказала Марина, и голос её прозвучал тихо, но четко, разрезая воздух. — Я предлагаю вам жить отдельно. Или вместе с Сергеем — но в другом месте. Мне нужно личное пространство. И я устала. Я устала ходить по собственной квартире на цыпочках.
— Ах, ты устала! — закатила глаза свекровь, театрально всплеснув руками. — А ничего, что Сергей вкладывался? Мебель собирал, занавески вешал, да и вообще — мужчина в доме нужен! Кран починил!
Марина только кивнула, губы дрогнули в подобии улыбки, горькой и кривой. Вложился. За всё время — один пылесос, купленный на её карту, потому что у него «временные финансовые трудности». И занавески, которые она сама выбрала в IKEA, пока он стоял рядом и держал рулетку, вздыхая о том, как тяжело быть мужчиной в этом мире.
Вечером Сергей вернулся с пакетом пельменей и недоумённым лицом. Он выглядел так, будто его только что разбудили среди глубокой ночи и спросили, где он спрятал деньги банка.
— Что происходит? — спросил он, зайдя на кухню и ставя пакет на стол, рядом с письмом. — Мама сказала, ты всех выгоняешь. Это что, шутка такая? День смеха был в апреле.
— Это не шутка, Серёжа. Я больше не хочу так жить. — Марина села напротив, глядя ему прямо в глаза. В них плескался страх. Не за неё, за себя. За свой комфорт.
Он уставился на неё так, будто увидел впервые. Будто за эти полгода она превратилась в другое существо, с другой кожей и другими глазами.
— Подожди. Мы же семья. Мы же вместе всё... Планировали. А ты теперь — вот так? Бумажкой? Как с непрошеными гостями?
— Это не бумажка, — Марина подняла документ, постукала пальцем по печати. — Это право собственности. И моя жизнь, между прочим. Которую вы постепенно превращаете в коммунальную квартиру.
Он замолчал. Потом медленно опустился на стул, будто ноги его перестали держать. Пельмени остались лежать в пакете, ненужные, холодные.
— Ты, может, с ума сошла? А как же мы? Любовь? Совместное будущее? Дети, в конце концов?
— У нас нет будущего, если я каждый вечер плачу в ванной, включив воду, чтобы вы не слышали. А ты закрываешься наушниками, потому что «мама в возрасте». — Марина говорила спокойно, перечисляя факты, как в отчете. — Будущее не строится на том, что я должна жертвовать собой ради твоего спокойствия.
Он тихо вздохнул, потер переносицу. Потом буркнул, глядя в стол:
— Мама переедет. Сама. Найдет что-нибудь.
Марина посмотрела на него внимательно, изучая каждую складку у рта, каждую седину в волосах.
— Ты поедешь с ней?
Он поднял глаза. Было в них что-то усталое и странное, какое-то детское ожидание, что его пожалеют, что его избавят от выбора.
— Я не знаю. Я между двух огней. Ты и мама. Мне тяжело. А тебе, похоже, всё равно. Ты как лед.
— Мне не всё равно. Мне просто надоело сгорать. — Она встала, собирая посуду. — У тебя есть две недели. Я не буду менять замки сразу. Но через две недели я вызову службу.
Он молчал. Она тоже. На кухне тикали часы, отсчитывая секунды их уходящего брака.
На следующий день Зоя Аркадьевна устроила настоящий спектакль. Она не стала собираться тихо. Она громко выдвигала ящики, швыряла вещи в сумки, звонила подругам, комментируя каждую мелочь на весь подъезд. Телефон лежал на столе, включенный громкая связь.
— Вот, уходим мы! Из родной квартиры! Сыну родную кровь перекрыли! — вещала она в трубку, и голос её разносся по коридору. — Невестка оказалась змеей подколодной. Да, Люсьен, представь себе. Выгнала старуху на улицу. Да нет, не плачу я. Что я, дура? Пусть подавятся своим счастьем.
У соседей, наверное, был праздник. Или, как минимум, шоу. Через стену стучали, но Зоя Аркадьевна не унималась. Она кормила этот конфликт, как костер сухими ветками. Ей нужно было внимание, нужно было сочувствие, нужно было подтверждение, что она — жертва.
Марина не вмешивалась. Только спряталась на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. Там, во дворе, дети играли в мяч, собаки лаяли, жизнь текла своим чередом, и её домашняя драма казалась ничтожной песчинкой в этом потоке. Но для неё это было всё.
Через два дня они уехали. Грузчики занесли коробки в машину, Зоя Аркадьевна села на переднее сиденье, демонстративно не посмотрев на Марину, стоящую в дверях. Сергей вышел последним. Он посмотрел на жену, открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл его. Махлопнул дверью.
Сергей позвонил на следующее утро. Голос был глухой, будто он говорил из подвала.
— Я пока у мамы. Дай мне подумать. Там тесно, но... Надо разобраться.
— Хорошо, — сказала Марина. — Только думай там. А здесь теперь будет тихо.
Она повесила трубку — и впервые села ужинать одна. Без упрёков. Без чужих кастрюль, занимающих половину холодильника. Без того, что она «слишком холодная, чтобы быть женой». На столе стояла тарелка с салатом, бокал с вином и тишина.
И даже одиночество показалось на вкус сладким, как мед. Или свобода. Или и то, и другое. Она ела медленно, чувствуя вкус каждого помидора, каждого огурца. Это была её еда. В её доме.
***
Через неделю после их отъезда Марина впервые всерьёз улыбнулась. Не просто вежливо, натянув мышцы лица, как делала последнее время, — а по-настоящему, с тёплой щекочущей радостью, которая поднималась из живота. Она сама себе купила новые тюли, те самые, белые, с вышивкой, которые смотрела год назад в каталоге, но Зоя Аркадьевна сказала, что «в деревне на клубе такие висели, немодно». И заказала шкаф-купе. За свои деньги. По своим меркам. Не спрашивая мнения «семейного совета».
Жизнь вошла в тихое русло. Утром — кофе и радио, где ведущие смеялись над какими-то новостями, вечером — сериал с вином и кошкой. Теперь у неё была кошка, Муська, подобранная у подъезда. Рыжая, наглая, с оторванным ухом. Муська спала на подушке, занимая место Сергея, и мурчала так, что вибрировала вся кровать. Никто не занимал ванную на сорок минут, не комментировал её покупки, не зачитывал вслух гороскоп или слух о погоде в Самаре. И хотя поначалу было непривычно спать одной в кровати на двоих, через неделю она развалилась в ней поперёк. С чувством. Звездой.
Но в пятницу вечером, когда за окном уже сгущались сумерки и фонари зажигали свои оранжевые глаза, раздался звонок в дверь. Резкий, неуверенный. Марина вздрогнула. Она не ждала гостей. Курьеры обычно звонили в домофон.
За дверью стоял Сергей. Без чемоданов. В той же куртке, в которой уехал. Лицо его было осунувшимся, щетина росла клочьями. Но с глазами, полными страха и... надежды? Или просто растерянности, как у ребенка, который заблудился в супермаркете.
— Привет, — неуверенно сказал он. Голос хриплый. — Можно?
Марина молча посторонилась. Она не хотела его пускать, но и не могла оставить человека на лестнице. Инстинкт хозяйки, воспитанный годами, сработал раньше разума.
Он прошёл на кухню, сел на табурет, тот самый, на котором сидел во время скандала, и посмотрел на неё снизу вверх — как в студенчестве, когда был голоден и виноват одновременно.
— Мам... то есть, мама... — начал он, теребя пуговицу на рукаве. — Мы с ней не поладили. Она, оказывается, думала, что я на постоянку у неё поселюсь. В её комнату. На раскладушке. А я... Я же взрослый человек. Мне нужно пространство.
Марина присела напротив, обхватив чашку руками. Чай остыл.
— Ты взрослый человек, Серёжа. Только живёшь как сынок. Прости, но это факт.
Он замялся, взгляд бегал по кухне, по новым тюлям, по чистой столешнице.
— Я скучаю. Здесь было тепло. Ты готовила. Мы смотрели кино... Вспоминали, как познакомились.
— Я готовила. Ты засыпал на втором акте. А потом твоя мама говорила, что я борщ неправильно варю, что свеклу надо пассеровать иначе. — Марина говорила без злобы, просто констатируя факты. — Тепло было, пока я горела.
Он покивал, глядя в пол. Пальцы его барабанили по колену.
— Я не знал, как вам угодить обеим. Мама — она же одна. У неё кроме меня — никого. Отец умер, подруги все либо в домах, либо сами еле ходят. И ты... Ты теперь как чужая. Холодная.
Марина глубоко вдохнула. Воздух в квартире был свежим, пахло лимоном и чистотой. Не злилась. Устала. Эта усталость копилась годами, не только месяцами.
— Я не чужая. Я просто вернула себе своё. Ты понимаешь, Серёж? Я не отняла у тебя ничего. Ты ничего не вкладывал по-настоящему. Ты был гостем. А гости уходят.
Он протянул ей что-то — ключи от квартиры. Те, что она отдала ему полгода назад с фразой: «Добро пожаловать домой». Теперь он возвращал их с немой просьбой, будто ключи были пропуском обратно в её жизнь.
— Я не знаю, как дальше, — тихо сказал он. — Но, может, мы сможем... ну, по-новому? Без мамы. Я сниму ей квартиру. Недалеко. Чтобы я мог навещать. Но жить мы будем здесь.
Марина посмотрела на него. Долго. В его глазах она увидела не любовь, а потребность. Потребность в обслуживании, в уютном гнезде, которое кто-то другой будет вить.
— Серёж, ты хороший. Просто не для меня. У меня нет больше сил быть компромиссом между женщиной и её сыном. Я хочу быть женщиной для мужчины. А не мамой для второго ребенка.
Он кивнул. Медленно, тяжело. Потом поднялся. Пошёл к выходу — медленно, как будто сердце оставалось за спиной, привязанное ниточкой к дверной ручке.
На пороге он остановился, не оборачиваясь.
— Если вдруг... если что... я всегда рядом. В соседнем доме. Мама теперь там, я тоже буду рядом.
— Я знаю, — сказала она. — Но теперь рядом со мной — только я.
И закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд.
Позже вечером, наливая себе бокал вина, она подумала, что одиночество — это не проклятие. Это пространство, где дышится. Где нет третьих лиц на твоей подушке, где никто не объясняет, как «правильно жить», как солить салат и когда выключать свет. Это был её дом. Её правила. Её жизнь. Она провела рукой по столу. Гладко. Чисто.
Телефон зазвонил, вибрация прошла по столешнице. Это была Тоня, подруга из университета, с которой она давно не общалась, потому что на семью не хватало времени.
— Марин, привет! Слушай, у нас встреча курса через две недели. В пансионате под Рязанью. Поехали? Там природа, баня, ничего не надо делать.
Она взглянула в окно. Там, за стеклом, светился июнь, и пахло свободой, тополиным пухом и грозой. В квартире было тихо. Муська спала на подоконнике, свернувшись калачиком.
— Поехали, — сказала она. Голос её звучал твердо. — А чего бы и нет?
Поездка в Рязань оказалась не тем курортом, который рисовало воображение после месяцев квартирной осады. Пансионат назывался громко — «Лесная сказка», но на деле представлял собой несколько деревянных корпусов, пахнущих сыростью и дешевой хвоей, разбросанных среди запущенного парка. Но для Марины это было неважно. Важно было то, что здесь не было Зои Аркадьевны. Не было ее халата с ромашками, не было звука лущения семечек, который преследовал Марину даже во сне, не было Сергея, который смотрел виноватыми глазами собаки, которую поймали на воровстве колбасы.
— Ты выглядишь как человек, который только что вышел из тюрьмы, — сказала Тоня, когда они распаковали вещи в номере на двоих. Тоня была полной противоположностью Марины: шумная, полноватая, с вечным беспорядком в волосах и в жизни. Она работала риелтором и знала цену каждому квадратному метру лучше любого нотариуса. — Серьезно, Марин. Глаза ввалились. Ты чего, голодала там?
— Не голодала. Переваривала. — Марина поставила сумку в угол и подошла к окну. За стеклом серели верхушки сосен, небо было низким, давящим. — Знаешь, каково это, когда ты в своей квартире чувствуешь себя как в гостях? Когда ты боишься чайник включить, потому что кто-то может сказать, что шумно?
— Знаю, — Тоня плюхнулась на кровать, пружины жалобно скрипнули. — Мой бывший тоже считал, что его мама имеет право на ключи от нашей жизни. Только у меня хватило духу выгнать их обоих сразу. А ты полгода терпела. Почему?
— Потому что я воспитанная, — усмехнулась Марина. — Потому что мне жалко было Сергея. Он же не виноват, что у него мама такая.
— А ты виновата, что у тебя нервы такие? — Тоня села, свесив ноги. — Слушай, я тебе как специалист говорю: недвижимость — это не просто стены. Это территория безопасности. Если ты пускаешь туда врага, даже под видом родственника, ты теряешь себя. Квартира запоминает энергию. Там теперь надо святую воду распылять, после этой Зои.
Марина рассмеялась. Впервые за полгода смех получился настоящим, грудным, без подтекста истерики.
— Может, и надо. Хотя я просто сменила замки. И тюль.
— Тюль — это хорошо. Энергетическая защита. — Тоня потянулась за бутылкой вина, которую они привезли с собой. — Давай выпьем. За твою свободу. И за то, чтобы больше ни один мужчина не привел маму в твой дом.
Они выпили. Вино было кисловатым, дешевым, но в горле обожгло приятно, согревая изнутри. Вечер опустился быстро, в пансионате не было интернета, только тишина и стрекотание каких-то насекомых за стеной. Марина лежала на кровати, смотрела в потолок, где трещина напоминала карту неизвестной страны, и думала о Сергее. Где он сейчас? Сидит ли на раскладушке в комнате матери? Слушает ли ее жалобы на невестку-изверга? Чувствует ли он облегчение или обиду?
— Ты жалеешь? — спросила Тоня в темноте. Она уже чистила зубы в ванной, звук доносился приглушенным.
— Кого? Сережу?
— Ну да. Всё-таки сколько лет вместе. Бухгалтерия, отчеты, праздники...
— Я жалею, что потратила полгода жизни на иллюзию, — ответила Марина. — А так... Нет. Мне легче дышать. Понимаешь, когда они уехали, я первую ночь спала поперек кровати. Звездой. И никто не толкнул меня локтем утром.
— Это главное, — голос Тони стал серьезнее. — Ощущение пространства. Знаешь, я ведь тоже так жила. Пока не поняла, что я не благотворительный фонд для взрослых мужчин с материнскими комплексами.
На следующий день они ходили в лес. Воздух был густым, насыщенным запахом прелой листвы и грибов. Марина шла по тропинке, чувствовала, как земля пружинит под ногами, и ловила себя на мысли, что она не проверяет телефон каждые пять минут. Раньше она всегда ждала звонка. От Сергея. От мамы. От работы. Теперь телефон молчал. И это молчание не давило, а обнимало.
Обед был простым: картошка с грибами в местной столовой, компот из сухофруктов. Тоня рассказывала истории про клиентов, про то, как одна бабушка пыталась продать квартиру, в которой никогда не жила, потому что «духи мешают». Марина слушала в пол уха, наблюдая за официанткой, усталой женщиной с синяками под глазами, которая механически разносила тарелки. Сколько у нее проблем? Кто ждет ее дома? Муж-пьяница или мама-тиран? В каждом человеке — вселенная боли, подумала Марина. И я не исключение.
— Ты знаешь, — сказала Тоня, отодвигая тарелку, — а ведь они вернутся.
— Кто?
— Сережа с мамой. Не сейчас, так через месяц. Через год. Мужики такие. Они привыкают к комфорту. Ты их кормила, стирала, создавала уют. Для них ты — функция. А функции сложно заменить.
— Пусть попробуют, — Марина сжала стакан в руке. Стекло было холодным. — У меня теперь документы. И замки поменяли.
— Документы — это бумага. А жизнь — она сложнее. Они будут давить на жалость. Мама заболеет. Сережа скажет, что у него депрессия. Ты же добрая, Марин. Ты не сможешь просто так отвернуться.
Марина молчала. Тоня попала в точку. Именно этого она и боялась. Не их гнева, а своей собственной слабости. Своего воспитания, которое вбивали в голову годами: будь хорошей, не обижай старших, семья — это главное. Но какая это семья, где тебя считают прислугой?
— Я буду доброй на расстоянии, — наконец сказала Марина. — Если заболеет — вызову скорую. Если нужны деньги на лекарства — переведу. Но в свою квартиру я их больше не пущу. Это моя граница.
— Границы нужно охранять, — кивнула Тоня. — Как территорию государства. Иначе придут соседи и поставят свой забор.
Вечером была баня. Жаркая, с вениками, которые пахли медом и эвкалиптом. Марина сидела на верхней полке, пот тек по спине, очищая не только тело, но и мысли. Она представляла, как вместе с потом уходит страх, вина, неуверенность. Она выжигала из себя ту женщину, которая терпела семечки на столе и чужие комментарии к своему борщу.
Когда они вернулись в Москву, город встретил их привычным шумом и смогом. Такси довезло Марину до подъезда. Она стояла у двери квартиры, ключ в руке казался тяжелым. Что там? Все ли осталось так, как она оставила? Не проникли ли они обратно, пока она была в отъезде? Эта мысль была абсурдной, но тревога шевельнулась где-то в солнечном сплетении.
Дверь открылась тихо. В квартире было тихо. Муська выскочила из комнаты, потерлась о ноги, замяукала требовательно. Марина насыпала корм, погладила рыжую шерсть. Кошка была единственным существом, которое любило её безусловно, не требуя жертв.
Прошла неделя. Тишина стала привычной. Марина даже начала забывать звук голоса Зои Аркадьевны. Но Тоня оказалась права насчет возвращения. Оно случилось не через месяц, а через десять дней.
Сергей позвонил в домофон вечером, в среду. Марина смотрела новости, попивая чай. Голос в трубке был тихим, почти невесомым.
— Это я. Можно я поднимусь? На пять минут. Мне нужно кое-что забрать.
Марина хотела сказать «нет». Хотела просто нажать кнопку отбоя. Но пальцы сами нажали «открыть». Любопытство? Жалость? Или просто желание поставить точку лично, глядя в глаза.
Он вошел, не раздеваясь. Стоял в прихожей, держал в руках небольшую картонную коробку. Выглядел он хуже, чем в прошлый раз. Похудел, лицо стало серым, под глазами залегли тени.
— Ты чего не раздется? — спросила Марина, опираясь о косяк. Она не приглашала его дальше порога.
— Я ненадолго. — Сергей посмотрел на нее, и в этом взгляде не было прежней надежды. Было смирение. — Я пришел за инструментами. И за книгами. Мама... мама сказала, что это её вещи. Но я знаю, что это мои.
— Инструменты в кладовке. Книги на балконе. — Марина не двинулась с места. — Забирай и уходи.
Он кивнул, прошел в кладовку, поворошился там. Вышел с отвертками и дрелью. Потом направился на балкон. Марина наблюдала за ним из коридора. Он двигался медленно, будто каждый шаг давался с трудом. Взял коробку с книгами, вернулся в прихожую.
— Слушай, — он остановился, не надевая обувь. — Мама лежит в больнице.
Марина замерла. Сердце пропустило удар. Вот оно. Давление на жалость. Как предсказывала Тоня.
— Что случилось?
— Давление. Гипертонический криз. Она все время кричала про тебя. Про несправедливость. Организм не выдержал стресса. — Сергей смотрел в пол, ковыряя носком ботинка плинтус. — Она спрашивала про тебя.
— И что я могу сделать? — голос Марины остался ровным, хотя внутри всё сжалось. — Я не врач. Я не могу прийти в палату и сказать, что всё хорошо. Это будет ложь.
— Я знаю. — Сергей поднял глаза. — Я не прошу тебя прийти. Я просто... хотел сказать. Чтобы ты знала. Вдруг она... ну, вдруг что случится. Чтобы потом не было претензий, что ты не узнала.
Марина вздохнула. В этом жесте было всё: и усталость, и понимание, и какая-то взрослая печаль.
— Сереж, мне жаль, что она заболела. Здоровья ей. Но наши отношения закончились. Тогда, когда ты выбрал её сторону в вопросе моей квартиры. Болезнь не отменяет законов. И не отменяет границ.
— Я понял, — он кивнул. — Я тоже всё понял. Мы не потянем. Я слишком слабый для тебя. Тебе нужен кто-то... сильнее. Кто не будет тащить маму в вашу постель.
— Дело не в силе. Дело в ответственности. Ты не стал мужем. Ты остался сыном. — Марина сделала шаг вперед, чтобы взять у него коробку, но он прижал её к груди.
— Я сам. — Он наконец начал обуваться. — Прости меня, Марин. За всё. За семечки. За занавески. За то, что не защитил.
— Прощаю, — сказала Марина. И это было правдой. Злости не было. Осталась только пустота, которая постепенно заполнялась чем-то новым. — Выздоравливай. И маме передавай.
Он кивнул, открыл дверь и вышел. Лифт загудел, увозя его вниз. Марина закрыла дверь, повернула замок. Два оборота. Цепочка. Она прислонилась лбом к холодному дереву двери. Слез не было. Была только огромная, звенящая тишина.
Зоя Аркадьевна выписалась через две недели. Марина узнала об этом случайно, от соседки снизу, которая любила сплетни больше, чем смотреть сериалы.
— Ваша-то свекровь вернулась, — сказала соседка, встретив Марину у почтовых ящиков. — Только не к вам. Сын ей комнату снял. На нашей улице, в доме номер пять. Говорят, дорого очень. Но он работает, платит.
— Ну и слава богу, — ответила Марина. — Значит, всё устроилось.
— А вы не боитесь, что она опять к вам придет? — соседка заговорщически снизила голос. — Она же такая. Она не отступит.
— Пусть попробует, — Марина улыбнулась. Улыбка была легкой, без напряжения. — У меня теперь охрана серьезная.
Она показала на сумку, где лежал баллончик с перцовым газом, купленный на днях. Не потому что боялась, а потому что чувствовала себя увереннее с ним.
Жизнь налаживалась. Марина начала ходить в бассейн, купила абонемент на год. Вечерами читала книги, которые годами стояли на полке нетронутыми. «Война и мир», «Братья Карамазовы». Раньше на чтение не было времени, потому что нужно было слушать, как Зоя Аркадьевна обсуждает передачу Малахова. Теперь никто не мешал погружаться в чужие миры.
Однажды вечером, когда за окном уже стемнело и дождь барабанил по стеклу, раздался звонок в дверь. Марина напряглась. Кто еще? Она подошла к глазку. На площадке стояла Зоя Аркадьевна. Одна. Без Сергея. В старом пальто, с сумкой-авоськой в руке. Выглядела она маленькой, сгорбленной, совсем не такой грозной, как на кухне с семечками.
Марина открыла дверь, но не снимала цепочку.
— Здравствуй, Зоя Аркадьевна.
— Здравствуй, дочка, — голос был тихим, хриплым. — Можно мне... можно мне воды? Я мимо шла. Серёжа на работе. А мне плохо стало. Голова кружится.
Марина посмотрела на неё. В глазах старухи стояли слезы. Настоящие или наигранные? Марина уже не могла различить. Да и не хотела.
— Я вызову такси, — сказала Марина. — И врача. Но в квартиру не пущу. Извините.
— Ты же христианка, — прошептала Зоя Аркадьевна. — Милосердие...
— Милосердие не значит позволять себя уничтожать, — ответила Марина. — Подождите здесь. Я принесу воды и таблетку.
Она закрыла дверь, сняла цепочку, только чтобы выйти в подъезд. Принесла стакан воды, валерьянку. Зоя Аркадьевна выпила, дрожащими руками передав стакан.
— Спасибо, — сказала она. — Ты всё-таки добрая.
— Я справедливая, — поправила Марина. — Такси будет через десять минут. Сядьте на лавочку у подъезда.
Она вернулась в квартиру. Сердце колотилось. Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, сидела фигура в темном пальто. Ждала машину. Марина отошла от окна. Она не чувствовала торжества. Не чувствовала злорадства. Чувствовала только тяжесть. Тяжесть выбора, который приходится делать каждому взрослому человеку. Быть удобным или быть собой.
Телефон завибрировал. Сообщение от Сергея.
— Спасибо, что помогла. Я знаю, что ты не должна была. Но спасибо.
Марина не ответила. Она положила телефон на стол. Муська запрыгнула на колени, замурчала. За окном дождь усилился, смывая пыль с города, с домов, с человеческих судеб.
В выходные Марина поехала к отцу на кладбище. Погода была пасмурной, ветрено. Она принесла цветы, поставила свечу в лампаду. Пламя колебалось, но не гасло.
— Пап, — сказала она вслух, хотя вокруг никого не было. — Я всё сделала правильно. Я сохранила твой дом. Я не дала его разрушить. Прости, если я была жесткой. Но я выжила.
Ветер шумел в верхушках деревьев, отвечая ей шелестом листьев. Марина постояла еще немного, поправила фотографию в рамке. Отец смотрел на неё своими спокойными, школьными глазами. Он бы понял. Он всю жизнь был тихим, но он знал цену вещам. Квартира была не просто метрами. Это была память. Это была связь с ним. И она не имела права позволить этой связи раствориться в бытовом хаосе чужой жизни.
Обратно она ехала на такси. Водитель, мужчина лет пятидесяти, разговорчивый, спросил:
— Дача у вас тут, да? Красивые места.
— Нет, — ответила Марина. — Могилу навещала.
— А, — водитель кивнул, поняв, что тему лучше не развивать. — Родных надо помнить. Они нас хранят.
— Они нас хранят, когда мы сами себя не забываем, — сказала Марина.
Водитель посмотрел на неё в зеркало заднего вида, удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал.
Дома её ждал уют. Новый шкаф-купе стоял в прихожей, в нем аккуратно висела одежда. На кухне блестела плита. В ванной пахло лавандой. Никаких семечек. Никаких чужих тапок.
Марина разделась, приняла душ. Стоя под струями горячей воды, она почувствовала, как напряжение последних месяцев окончательно покидает тело. Она вытерлась пушистым полотенцем, надела мягкий халат — свой, выбранный ею, цвета морской волны.
На кухне она заварила чай. Села у окна. Город жил своей жизнью: мигали огни машин, где-то играла музыка, лаяла собака. Она была частью этого города. Отдельной единицей. Не придатком к мужу. Не невесткой. Не дочерью. Просто Мариной.
В голове всплыла мысль, которую она гнала от себя все эти месяцы. А что, если она ошиблась? Что если нужно было терпеть? Что если семья важнее комфорта?
Она посмотрела на свои руки. На них не было следов борьбы, но внутри был шрам. Душевный. Он затянулся, но остался.
— Нет, — сказала она вслух. — Не ошиблась.
Семья не может строиться на унижении одного ради комфорта другого. Это не семья. Это паразитизм. Она выгнала паразитов. Она вылечила свой дом.
Телефон снова звякнул. Сообщение от Тони.
— Как ты? Не передумала насчет одиночества? В субботу вечеринка у Игоря. Будут свободные мужчины. Приходи.
Марина улыбнулась. Свободные мужчины. Интересно, а бывают ли несвободные от своих мам мужчины? Наверное, бывают. Но искать их сейчас у неё не было сил. И желания.
— Приду, — написала она. — Но только потанцевать.
Она отложила телефон. До субботы было еще три дня. Три дня тишины. Три дня свободы. Она включила музыку. Старый джаз, который любил отец. Саксофон наполнил комнату мягким, тягучим звуком. Марина закрыла глаза и покачивалась в такт.
Муська спала на подоконнике, свернувшись калачиком. За окном горели огни Балашихи, миллионы окон, миллионы жизней. В каком-то из этих окон сидела Зоя Аркадьевна и, возможно, лущила семечки, жалуясь соседке на невестку. В каком-то другом окне Сергей пил чай на новой съемной квартире и думал о том, как сложно быть взрослым.
А здесь, в этой квартире, была Марина. И у неё всё было хорошо. Не идеально. Не так, как в кино. Но по-настоящему.
Она допила чай, промыла чашку и поставила её в сушилку. Ровно. Аккуратно. Это был её ритуал. Её порядок. Её жизнь.
Завтра она пойдет на работу. Будет сводить балансы, проверять отчеты. Будет улыбаться коллегам. Будет жить. И никто не сможет сказать ей, что она делает что-то не так. Потому что это её жизнь. Её ошибки. Её победы.
Марина выключила свет в кухне. Оставила только ночник в коридоре. Пошла в спальню. Легла в кровать. Развалилась поперек, как в тот первый день свободы. Подушка была прохладной и мягкой.
— Спокойной ночи, — сказала она в темноту. Сама себе. Самой важной женщине в своей жизни.
И уснула крепким, здоровым сном человека, который знает, что дверь его дома заперта надежно. И ключ от этой двери находится только в его кармане.
Конец.