— Ты просто эгоистка, Катя, — строго сказала Татьяна Петровна, аккуратно поправляя воротник своей кофты, будто собиралась не в обычную кухню девятого этажа, а на приём в администрацию президента или хотя бы на заседание благотворительного фонда, где решаются судьбы мира. — Мама одна, старая, ей требуется постоянное внимание. Ты же у нас из дома работаешь. Кто, если не ты?
Катя сидела напротив, над чашкой остывшего кофе, который давно покрылся неприятной маслянистой плёнкой, и чувствовала, как медленно, но уверенно в ней закипает что-то весьма недоброе, похожее на тихую вулканическую лаву, которая пока скрыта под слоем вежливости, но вот-вот прорвётся наружу. В последний раз она видела свою свекровь в хорошем настроении где-то в марте прошлого года — и то, кажется, когда та получала налоговый вычет за квартиру и могла позволить себе купить новый чайник, о котором мечтала полгода. Сейчас же лицо Татьяны Петровны напоминало карту местности, где пролегали траншеи обид и претензий, аккуратно замаскированные слоем дорогой косметики.
— Из дома — не значит бездельничаю, — сдержанно ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я работаю. У меня клиенты. Дедлайны. Проекты. Я отвечаю за слова, за сроки, за результат. Это не хобби, где можно отложить всё ради прогулки.
— Вот именно, "проекты", — усмехнулась Татьяна Петровна, пересыпая сахар в чай ложкой с таким звуком, будто собиралась пить сироп вместо напитка. — У вас у всех сейчас проекты. А у мамы давление скачет. И ноги не ходят так, как раньше. Ей за девяносто, между прочим. Это возраст, Катя. Это не шутки.
На кухню вполз Артём — муж Екатерины, в серой футболке, в которой он и спал, и, похоже, уже позавтракал чем-то всухомятку. Волосы стояли дыбом, взгляд был пустой, как рекламный баннер на сайте с погрешностями верстки, где вместо картинки загружается только серый фон. Он потянулся, хрустнул суставами пальцев и посмотрел на женщин с выражением человека, который случайно забрёл на чужую территорию и теперь не знает, как незаметно ретироваться.
— Вы что тут, опять? — пробормотал он, почесывая живот. — Утро же. День только начался. Кофе ещё даже не допили.
— Конечно, начался, сынок, — тут же оживилась Татьяна Петровна, и её голос приобрёл металлические нотки. — А у некоторых он начнётся в доме престарелых, если мы не возьмём себя в руки. Не все же могут позволить себе роскошь сидеть в интернете целыми днями.
Катя медленно подняла взгляд. Её глаза, обычно тёплые и немного уставшие, сейчас стали холодными, как стёкла в подъезде зимой.
— Вы всерьёз считаете, что можно вот так просто переложить всё на меня? Что я — автомат по уходу за стариками? Что у меня нет своей жизни, своих планов, своего времени?
— Ой, да брось ты. Это же не чужой человек. Это наша мама. Ну, точнее, моя. Но ты же теперь в семье. В нашей семье так принято.
Слово "в семье" прозвучало как приговор, как штамп в паспорте, который нельзя исправить. В этой семье, видимо, действовало неписаное правило, выведенное ещё в советские времена дефицита и очередей: тот, у кого самая тихая работа, тот, кто меньше всего шумит и не занимает руководящих кресел — тот и нянька, тот и сиделка, тот и уборщица. И только Катя, одна из всех, пока ещё не подписывала присягу в рабство, хотя её всё настойчивее подводили к столу с чернильницей.
Она замолчала. Потому что знала: если продолжит, то скажет что-то такое, за что потом будет извиняться неделю, заглаживая вину приготовлением сложных блюд или покупкой дорогих подарков. Или не будет извиняться. Это как с выгоревшим утюгом — сначала терпишь, гладишь через тряпку, потом обжигаешься, а потом уже всё равно: сгорит — так сгорит, купим новый.
— Я подумаю, — сухо сказала Катя и встала, унося чашку в раковину. Вода шумела, заглушая тишину, которая повисла в воздухе, густая и липкая, как мёд, который забыли убрать в холодильник.
Они поехали к бабушке в воскресенье. Не потому что хотелось, а потому что "надо". У Артёма, как обычно, была "голова", "поясница" и "работа", которая подозрительно совпадала с просмотром всех футбольных матчей подряд и чтением новостей о том, как плохо всё вокруг, кроме его дивана. Поэтому ехала Катя одна, нагруженная сумками, в которых гремели банки с вареньем, шуршали пакеты с крупами и позвякивали пузырьки с витаминами.
Евдокия Степановна встретила её у двери, опираясь на трость с набалдашником в виде головы льва, который давно потерял свою гриву от частых прикосновений, и с выражением лёгкого презрения на лице, которое, впрочем, быстро сменилось узнаванием.
— О, пожаловала, невестка. Что, свекровь выгнала на подёнщину? Или сама решила проверить, жива ли старуха?
— Добрый день, бабушка, — выдохнула Катя, снимая кроссовки и заодно с них усталость, накопленную за неделю бесконечных звонков и правок от заказчиков. — Как самочувствие?
— Как у девочки перед экзаменом. Давление прыгает, ноги не слушаются, телевизор врёт, что всё будет хорошо. Но ничего, пока хожу. Пока меня в коробку не сложили и не отправили на полку.
Катя невольно усмехнулась. С бабушкой можно было хотя бы пошутить. Хоть и с налётом яда, но честно. Это было почти отдыхом после кислой благодетели Татьяны Петровны, которая каждое слово взвешивала на весах выгоды. Здесь, в этой квартире, пахло старыми книгами, сушёными яблоками и каким-то особенным временем, которое застыло в хрустале люстры и в узорах ковра на стене.
— Я вот принесла продукты, аптеку вашу пополнила, сейчас полы помою, потом обед разогрею… — начала перечислять Катя, расставляя пакеты на столе, покрытом клеёнкой с цветами, которые давно выцвели до состояния неузнаваемости.
— Подожди-ка. А чего это ты одна? Где мой внучек? Или он только на свадьбы ездит да на юбилеи, где есть выпивка и бесплатная закуска?
Катя замешкалась. Бабушка щурилась на неё в упор, будто видела сквозь стены — и явно не стены квартиры, а те, что вырастали между людьми, невидимые, но прочные, как бетон.
— Он… занят. Работает. У него проект важный.
— А ты?
— А я — тоже.
— Но при этом ты здесь, а он — нет. Странная у вас арифметика, дочка.
Катя ничего не сказала. Что можно было ответить? Что у мужа "поясница" каждый раз, как нужно куда-то ехать не за пивом, а к бабушке? Что он боится маму, как в детстве пугался пылесоса, который гудел как реактивный самолёт? Что он привык быть ребёнком, даже когда ему самому уже за тридцать?
— Ты мне скажи по-честному, Катя. Тебе это надо? — вдруг спросила Евдокия Степановна, и её голос стал тише, серьёзнее. — Не притворяйся, что ты тут ради любви к старушкам. Я жизнь видела, я знаю, как всё устроено. Любовь любовью, а обязанность — это цепь.
— Я не знаю, — честно ответила Катя, садясь на стул и чувствуя, как устаёт спина. — Иногда кажется, что я просто крайняя. Удобная. Мне несложно… ну, не всегда сложно. Но неужели никто, кроме меня, не может? Неужели я единственная, у кого есть совесть?
— А потому что ты не орёшь. Не хлопаешь дверьми. Вот и на тебе ездят. Ты, Катя, хорошая. Но хороших — их обычно не спрашивают. Их используют. Как одноразовую посуду: удобно, дёшево, выбросить не жалко, потому что всегда можно взять новую.
Бабушка встала с кряхтением, опираясь на трость. Движения её были медленными, но уверенными, будто она знала каждый сантиметр этого пространства наизусть.
— Пошли, покажу тебе, что у меня с балконом. Он, зараза, начал проваливаться. Если свалюсь — ты ж потом будешь виновата. Как последняя, кто видел меня в живых. Скажут: не досмотрела, не уберегла.
На обратной дороге Катя ехала в автобусе и глядела в окно. Город мелькал серыми пятнами панельных домов, рекламными щитами, обещающими счастье в кредит, и людьми, которые спешили куда-то, опустив головы. В голове шумело: не от дороги — от мыслей.
Она думала о том, как легко люди подменяют заботу контролем. Как "долг" превращается в повод для манипуляции. И как один человек может незаметно стать няней, уборщицей, сиделкой — просто потому что "удобно". Потому что не сопротивляется. Потому что хочет быть хорошей. А кто сказал, что нужно быть хорошей? Кто написал этот закон?
Дома Артём уже валялся на диване. На экране — очередной матч, где люди в трусах бегали за мячом, что казалось Катере вершиной бессмысленности в сравнении с тем, что она делала сегодня.
— Ну как бабка? — не глядя, спросил он, переключая канал. — Ещё жива? Не умерла пока?
Катя замерла в дверях. Рука, державшая ключи, медленно опустилась.
— Да. И слава богу. Она, между прочим, единственный человек в вашей семье, кто хоть что-то говорит в лицо. Кто не прячется за спину других.
Артём пожал плечами, не отрывая глаз от экрана.
— Да ладно тебе, Катюх. Мамка моя просто переживает. У неё на шее — мы, бабка, квартира. Понимаешь? Нервы ни к чёрту. Она же хочет как лучше.
— Да, — сказала Катя. — Очень даже понимаю.
Но про себя подумала совсем другое: «Похоже, и я у неё на шее. Но недолго осталось. Узел скоро развяжется. Или перережется».
— Ну скажи, разве я прошу многого? — голос Татьяны Петровны звучал ласково, почти как у радиоведущей на передаче «Женский клуб», где советуют, как сохранить брак и похудеть к лету. — Просто переехать к бабушке на пару месяцев. Ну поживёте вместе. Там всё есть — и ванна, и газ, и даже старый диван. Зато ей будет спокойнее. И нам.
Катя держала в руке вилку с холодной гречкой и чувствовала, что сейчас воткнёт её не в котлету, а в ладонь. Не по злобе — так, чтобы проснуться. Потому что иначе всё это было каким-то абсурдом, театром абсурда, где актёры забыли текст, но продолжают играть.
— Вы хотите, чтобы я… оставила свою работу, свою квартиру и переехала в чужой дом, к человеку, которого я знаю всего полгода — и то через вас? Вы понимаете, что это полное изменение уклада жизни?
— Да кто говорит — навсегда? — пожала плечами Татьяна Петровна, но глазом не моргнула, и её маникюр, идеальный и агрессивный, блеснул на свету. — Бабке уже девяносто два, Катя. Тут либо — либо. Время не ждёт.
— Вы… серьёзно сейчас? Вы говорите о времени, как будто оно у вас в кармане лежит.
— Серьёзно. Нам с Артёмом тяжело. У нас ипотека, у тебя, между прочим, своей квартиры нет, если что. А бабкина — она на вес золота. Трёшка, центр. Да ты бы сама потом там жила. Не дура же, Катя. Считай, это инвестиция в будущее.
Катя поставила вилку. Звук фарфора о тарелку прозвучал как выстрел. Всё, хватит. Терпение — это ресурс, который не восстанавливается бесконечно.
— Постойте. Вы хотите сказать, что если я за ней ухаживаю, то потом — возможно — получу её квартиру? Вы это сейчас озвучили?
— Ну конечно, — Татьяна Петровна даже удивилась, будто говорила об очевидных вещах, вроде того, что зимой идёт снег. — А ты что, думаешь, мы ей памперсы меняем ради любви к искусству? Ради красивых глаз? Всё в этом мире имеет цену, Катя. И труд должен быть оплачен.
Из спальни вышел Артём, в носках и с телефоном в руке. На лице — выражение человека, которого нечаянно позвали в драму, пока он хотел просто пожевать бутерброд и посмотреть видео про котиков.
— Вы что, опять? — буркнул он. — Мам, ты чего? Опять начинаешь?
— Я ничего! Я ей объясняю! А она, видите ли, гордая. Работать ей надо! Да у неё работа — сайты какие-то! Это не работа, это хобби! А вот у бабушки — жизнь. И она заканчивается.
— Ты, главное, не драматизируй, — вставил Артём, но без огонька, вяло, как будто извинялся за то, что родился. — Ну, поживёте. Что такого. Бабушка добрая.
— Да поживите вы! — взорвалась Катя, и голос её звенел, как натянутая струна. — Почему я-то должна? Вы трое в этой семье, и только один человек реально ходит к бабушке — это я! Я мою полы, я покупаю еду, я слушаю её истории по сто раз! Где вы? Вы где?!
Татьяна Петровна прикрыла глаза и сцепила пальцы, будто молилась или готовилась к удару.
— Потому что ты — невестка. А значит, женщина. А женщины у нас в семье всегда были опорой. Мужчины — они другие. Они добытчики. Они не могут тряпки стирать.
Катя встала. Медленно, по-змеиному. Без резких движений — только глаза полыхнули так, что свекровь инстинктивно отодвинулась назад.
— Опора, говорите? Ну, может, тогда вы и станете ей опорой? А я стану тем, кем была — человеком с жизнью. Со своей. Которая мне дороже любой трёшки в центре.
— Да ты же ничего не понимаешь! — голос свекрови взвился, как чайник на плите, когда вода уже выкипела. — Бабка на тебя глаз положила. Она тебя слушает. Если ты рядом — всё идёт по маслу. А если нет — у неё давление, скорые, истерики. Ты ей как внучка. Она тебя чуть ли не любит. Хочет, чтобы ты была рядом.
Катя остановилась. Вот тут-то и щёлкнуло. Как замок, который наконец-то повернулся в нужную сторону.
— Что значит — «глаз положила»?
— Ну… — Татьяна Петровна замялась, и в её глазах мелькнуло что-то хищное, что она тут же попыталась скрыть за улыбкой. — Она намекала. Типа если бы кто-то за ней ухаживал… по-настоящему, искренне, без нытья, — то и завещание, может, переписала бы. Вот мы и подумали… ты ж заботишься. Почему не ты? Логично же.
Катя молчала. Тишина в комнате стала осязаемой, плотной.
Теперь всё встало на свои места. Пазл сложился.
Не забота. Не долг. Не сострадание. Не любовь к ближнему.
Квартира.
Трёшка в центре города. Старая, но с балконом. И не на ипотеке, а в собственности — редкость в наши времена. Это был ключ, это была свобода, это был выход из клетки, в которую её загоняли постепенно, шаг за шагом.
В тот вечер она долго сидела на кухне, смотрела в окно и чесала кошке за ухом. Кошка мурлыкала — первая, кто сегодня отреагировал на неё по-человечески, без скрытых мотивов и условий.
— Ну что, Мурка, — сказала Катя тихо. — Выходит, я у них как инвестиция. Как актив, который должен принести дивиденды.
Она вспомнила бабушку — сухонькую, но цепкую. Ту, что не жаловалась, а шутила. Что не давила, а спрашивала. И — самое главное — не врала. В этой семье ложь была валютой, которой расплачивались за всё.
Ей было стыдно. И одновременно — злило. Потому что вся семья мужа использовала её. Татьяна Петровна манипулировала, играя на чувствах. Артём молчал, прячась за спиной матери. А Катя — просто была под рукой. Удобная, тихая, исполнительная.
На следующий день Катя пришла к бабушке без предупреждения. В руках — продукты, лекарства, и что-то ещё — важное, невидимое, но тяжёлое.
— О, опять ты? — отозвалась Евдокия Степановна с кухни, где что-то шкворчало на сковороде. — Не устаёшь? Или у тебя энергии больше, чем у молодёжи?
— А вы? — усмехнулась Катя, проходя в кухню и ставя сумки на стол. — Вам не надоедает быть сильной?
Они сели за стол. Катя налила бабушке чай, достала пряники, которые купила в магазине у дома, потому что печь самой сегодня не было сил.
— Скажите честно. Вас тоже ставят перед выбором? Что-то типа — завещай квартиру тому, кто чаще приходит? Кто больше улыбается?
Бабушка молчала. Долго. Она смотрела в окно, где качались ветки старого клёна, и казалось, что она видит там что-то другое, не деревья, а годы, прожитые в этой комнате.
— А ты что думаешь? — наконец спросила она, повернув голову. Глаза её были мутными, но взгляд — острым.
— Думаю, что это грязно. Низко. И отвратительно. Превращать жизнь человека в торг. Но, кажется, они всерьёз. Они уже поделили шкуру медведя, который ещё даже не уснул.
— А ты?
Катя кивнула. Медленно, но твёрдо.
— Я не хочу быть той, кто ждёт, когда вы… уйдёте. Я могу помогать. Но не из-за квартиры. А потому что вы — человек. И вы одна из немногих, кто в этой семье вообще что-то видит и понимает. Кто не слепой.
Евдокия Степановна вскинула брови. Потом кивнула, медленно, словно соглашаясь сама с собой.
— Ну что ж. Пожалуй, ты — единственный честный человек из всей нашей оравы. Остальные… они как волки. Кружат вокруг, ждут, когда ослабну.
Она встала и пошла в спальню. Вернулась с папкой, обтянутой дерматином, потёртой по углам.
— Тут бумаги. Завещание, копии, ерунда всякая. Я давно хотела кое-что поменять. Но теперь — решила. Если уж быть честной — так до конца. Нельзя жить во лжи. Это разъедает изнутри, как ржавчина.
Катя открыла рот, чтобы возразить, сказать, что ей ничего не нужно.
— Нет. Я не за этим…
— Знаю. Поэтому и решила. Потому что ты — не за этим. Ты единственная, кто пришёл не с протянутой рукой, а с открытым сердцем. Хотя сердце сейчас редкость.
Бабушка села обратно и налила себе ещё чаю. Руки её немного дрожали, но чайник она держала уверенно.
— А теперь давай, милая, поговорим о ремонте в ванной. Там труба протекает. И запах, как в общежитии. Всё-таки я женщина хоть и старая, но чистоту люблю. Не могу жить в сарае.
Катя улыбнулась впервые за несколько дней. Улыбка получилась настоящей, не дежурной.
— Ну что ж, Евдокия Степановна. Будем делать по-человечески. А не как обычно в этой семье. Будем жить, а не выживать.
— Катя, ты совсем с ума сошла?! — Артём зашёл в комнату, хлопнув дверью так, что стекло в серванте звякнуло, и посуда внутри отозвалась тревожным гулом. — Мама в слезах! Ты чего творишь вообще?! Ты перевела всё в деньги, да?!
— А ты чего творишь, Артём? — спокойно ответила Катя, не отрываясь от ноутбука, где мигал курсор, ожидая следующего слова. — Или, как обычно, не в курсе, но поддерживаешь мать на автомате? Как попугай, который повторяет то, что услышал последним?
— Мне мама сказала, ты настроила бабушку! Переписала завещание на себя! Ты что, аферистка?! Ты воспользовалась её слабостью!
— Серьёзно? — Катя медленно закрыла ноутбук. Щелчок крышки прозвучал как финальная точка. — А ты не подумал, почему бабушка сама вызвала нотариуса? Или ты правда веришь, что я ей подсовывала бумажки под валидол, пока она спала? Ты меня хоть немного знаешь?
Артём завис. Видимо, не подумал. Его мозг, привыкший к простым схемам, не мог обработать информацию о том, что старший человек может иметь свою волю.
— Катя, ну… Это перебор. Это же квартира. Это наше наследство. Моё. По праву крови.
— «Наше»? — Катя усмехнулась, и в смехе этом было столько горечи, что Артём поморщился. — Артём, ты там последний раз был три месяца назад. Твоя мама вообще приходила только когда нужно было расписку написать, чтобы бабушка деньги кому-то заняла. А ухаживала за ней я. Без выходных. Без претензий. Просто — потому что человек рядом. Потому что мне не всё равно.
— Так ты из-за квартиры всё это делала?! — выкрикнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Всё это время ты притворялась?!
— Да ты глухой или просто тупой? — Катя впервые повысила голос, и эхо разнеслось по комнате. — Как бы тебе это объяснить… Я делала это потому что она человек. Потому что с ней было проще, чем с вами. И потому что она — единственная в этой семейке, у кого сердце есть. А у вас — калькулятор.
Он сел на стул, сникший, как сорванный цветок, который забыли полить. Несчастный. Обиженный. В его глазах читалось разочарование ребёнка, у которого отобрали игрушку.
— Но это же нечестно… Мы же семья.
— А знаешь, что нечестно? — Катя наклонилась к нему, и её лицо было близко, так что он мог видеть каждую ресницу. — Нечестно — это когда ты каждый день тянешь на себе чужую старость, в то время как твоя свекровь устраивает шопинг в «Меге» и подсылает тебе фотки с дачи, где она жарит шашлыки. Нечестно — это когда ты одна идёшь с бабушкой по врачам, а потом ещё готовишь, стираешь, убираешь — и всё потому, что ты "невестка, а значит должна". Нечестно — это когда любовь измеряется квадратными метрами.
Он молчал. Она видела, как у него дрожит подбородок. Но жалости не было. Ни капли. Только удивление: как же она столько терпела? Как могла жить с человеком, который не видит дальше своего носа?
Через два дня Татьяна Петровна явилась сама. Без предупреждения. Как всегда, считая, что весь мир должен подстраиваться под её график.
— Где она?! — завизжала у порога, даже не сняв обувь. — Где эта змея подколодная?! Я тебя на себе в ЗАГС тащила, Катерина! Я тебе одежду покупала! А ты?! Ты меня за порог! Да я тебя… Я тебя по миру пущу!
— Вот только не надо театра, — из спальни вышла Евдокия Степановна. В халате, с тростью, но в глазах — сталь, закалённая в девяноста годах жизни. — У меня голова болит от твоего крика.
— Мама, ты что! — ахнула Татьяна Петровна, обернувшись. — Ты же ничего не понимаешь, ты старая! Тебя обманули!
— Да? — бабушка улыбнулась, и улыбка эта была холодной. — А ты — молодая и тупая. Завещание я переписала. Катя будет здесь жить. А ты — иди. И дверь за собой закрой.
— Как ты могла… Я ж твоя дочь! Кровь от крови!
— Вот именно. Дочь. А дочь должна заботиться. А не строить из себя принцессу. Ты за мной даже пол не мыла. Всё перекладывала на Катю. Ты приходила только проверять, всё ли на месте, всё ли целое. Как ревизор.
— Она… она тебя околдовала! Приворожила!
— Да, конечно. Наверное, чаем с ромашкой и добрым словом. Это сильное оружие, которое ты забыла.
Татьяна Петровна взвизгнула, как раненый зверь, и выскочила за дверь, хлопнув ею так, что штукатурка осыпалась на коврик, и соседи снизу наверняка постучали по батарее.
Позже, вечером, Катя мыла посуду, напевая под нос какую-то мелодию, которая крутилась в голове. На плите булькало что-то вкусное, пахло лавровым листом и жареным луком. В коридоре сидела кошка, обидевшись на то, что её не пустили на подоконник, где стояли цветы.
Бабушка сидела за столом и смотрела на неё с прищуром, перебирая чётки.
— Ты, Катя, молодец. Выстояла. А я — всё думала: вот умру, и они меня на органы разберут, квартиру продадут, деньги поделят. А теперь хоть поживу. По-человечески. С человеком. Без страха, что меня выкинут.
Катя вытерла руки о полотенце и подошла к ней, положив руку на плечо. Ткань халата была мягкой, тёплой.
— Не переживайте, Евдокия Степановна. Мы с вами теперь вдвоём. А вдвоём — не страшно. Вместе мы сила.
Они смотрели друг на друга — две женщины из разных эпох. Разных судеб. Одна видела войну, очереди, перестройку. Другая — интернет, кризисы, свободу выбора. Но теперь — одной семьи. Не по крови, а по духу.
И вдруг стало так легко, как давно не было. Будто сняли тяжёлый рюкзак, который тащила на спине много лет.
Через месяц Катя официально развелась с Артёмом.
Он пытался тянуть резину, уговаривал, плакал в СМС, присылал голосовые сообщения, где голос дрожал, но потом сдался. Уехал к маме, в её квартиру, где было тесно и пахло нафталином. А Катя осталась с бабушкой.
Они делали ремонт в ванной. Вместе покупали обои, выбирали смеситель, спорили о цвете плитки. Ссорились из-за цвета линолеума и мирились над сдобной выпечкой (которые пекла бабушка, по старинному рецепту, а не Катины — принципы! — потому что бабушка настаивала, что дрожжевое тесто любит тепло рук).
Катя снова вернулась к работе, с удовольствием и новыми силами. Заказы пошли в гору, будто удача повернулась к ней лицом. А вечерами они с Евдокией Степановной смотрели фильмы. Не старые, а новые — и бабушка злилась, что актёры теперь как будто все из силикона, что нет настоящих страстей, что всё слишком гладко.
— Раньше жили труднее, но честнее, — ворчала она, жуя конфету. — А сейчас всё как в витрине: красиво, а внутрь не заглянешь.
— Зато теперь у нас есть выбор, бабушка, — отвечала Катя, укутывая её пледом. — Мы можем выбрать, как жить.
А однажды Катя сказала, глядя на закат, который окрашивал стены в золотой цвет:
— Знаете, бабушка, мне с вами спокойнее, чем было с Артёмом. С ним я всегда чувствовала, что должна что-то доказать. А с вами я просто есть.
— Так он был как кефир: безвкусный и быстро портится. Срок годности вышел, вот и вылили, — отрезала Евдокия Степановна без всякой жалости.
— А вы — как хорошая настойка: крепкая и честная. С возрастом только лучше становитесь.
Они смеялись. Без боли. Без страхов. Без оглядки на то, что скажут люди.
Как родные.
Жизнь текла своим чередом, неторопливо, как река в равнинной местности. Катя научилась ценить тишину. Раньше тишина её пугала, казалась признаком одиночества. Теперь она понимала, что тишина — это пространство, где можно услышать собственные мысли.
Работа шла хорошо. Она взяла новый проект, связанный с оформлением интерьеров для частных домов. Ирония судьбы: она помогала людям обустраивать их гнёзда, в то время как сама наконец-то обрела своё.
Однажды к ним заглянула соседка, Мария Ивановна, женщина лет семидесяти, которая знала о всех событиях в подъезде раньше, чем они происходили.
— Слышала, ты мужа выгнала, — сказала она, стоя в дверях и переминаясь с ноги на ногу. — Правильно сделала. Мужики нынче пошли слабые. Как солома. Ветер подует — сломаются.
— Не выгнала, Мария Ивановна. Просто пути разошлись, — поправила Катя, предлагая гостье чай.
— Пути, пути… — пробурчала соседка, но глаза её блестели одобрением. — Главное, что ты себя не потеряла. А то смотришь вокруг: женщины пашут как лошади, а мужики на шею садятся и ножками болтают.
Евдокия Степановна из комнаты крикнула:
— Мария, иди сюда, чай пить! Хватит там философию разводить на пороге!
Соседка улыбнулась, обнажив вставные зубы, и прошла в кухню.
Так и жили. Не богато, но достойно. Без драм, без скандалов. Иногда звонила Татьяна Петровна, пыталась вызвать чувство вины, говорила, что Артём болеет, что ему нужна поддержка. Катя слушала вежливо, говорила, что сожалеет, и клала трубку. Она научилась говорить "нет". Это слово оказалось самым важным в её словаре.
Однажды осенью, когда листья пожелтели и начали падать, кружась в воздухе, Катя сидела на балконе, который они отремонтировали. Он теперь был застеклён, утеплён, и там стояло кресло, в котором можно было сидеть часами.
Бабушка вышла, опираясь на новую трость, которую Катя подарила ей на день рождения. Трость была лёгкой, алюминиевой, с удобной ручкой.
— Холодает, — сказала бабушка, кутаясь в шаль. — Зима скоро.
— Зато у нас тепло, — ответила Катя, накрывая её ноги пледом.
— Знаешь, Катя, — вдруг сказала Евдокия Степановна, глядя на небо. — Я ведь тоже когда-то боялась. Боялась остаться одной. Боялась, что стану обузой. А потом поняла: обузой становишься не тогда, когда стареешь. А тогда, когда перестаёшь быть интересным самому себе. Когда живёшь прошлым.
— А вы живёте настоящим, — заметила Катя.
— Стараюсь. Главное — не останавливаться. Даже если ноги не бегут, голова должна работать. И сердце.
Они сидели молча, слушая шум города. Где-то внизу сигнализировала машина, кто-то смеялся, лаяла собака. Жизнь кипела, бурлила, не замечая их маленького островка спокойствия.
Катя подумала о том, как всё изменилось. Год назад она боялась сделать шаг, боялась обидеть, боялась разрушить иллюзию семьи. Теперь она понимала: иллюзии нужно разрушать, чтобы построить что-то настоящее.
— Бабушка, а давайте весной посадим цветы на балконе? — предложила Катя. — Петунии, может быть. Или герань.
— Герань — это хорошо. Она запах даёт. И комаров отпугивает, — одобрила Евдокия Степановна. — Только землю хорошую купи. Не ту, что в пакетах за сто рублей. Там одни опилки.
— Куплю хорошую. Обещаю.
Они улыбнулись друг другу. В этой улыбке было всё: и понимание, и принятие, и любовь, которая не требует доказательств.
Артём ещё пару раз пытался связаться, писал, что понял ошибки, что хочет всё исправить. Катя читала сообщения и чувствовала лишь лёгкую грусть. Не злость, не обиду. Просто понимание, что путь назад закрыт. Дверь захлопнулась, и ключ потерян. И это было правильно.
Татьяна Петровна перестала звонить. Видимо, нашла новую жертву для своих манипуляций, или же осознала, что здесь её методы не работают. Иногда Катя видела её в магазине, полную, с тяжёлыми сумками, и ей становилось немного жаль эту женщину, которая так и не научилась жить для себя, а только для других, чтобы потом требовать отплаты. Но жалость была тихой, без желания помочь. У каждого свой урок.
Зима пришла рано. Снег укрыл город белым одеялом, заглушил звуки, сделал мир чище. В квартире было тепло, пахло выпечкой и мандаринами.
Катя сидела за ноутбуком, заканчивая проект. Бабушка спала в своей комнате, тихо посапывая. Кошка свернулась клубком на подоконнике.
За окном кружились снежинки, каждая уникальная, каждая неповторимая. Катя подумала, что люди тоже такие. Нельзя всех подгонять под один стандарт. Нельзя требовать, чтобы все были удобными.
Она сохранила файл, закрыла ноутбук и подошла к окну. В отражении стекла она увидела своё лицо. Спокойное, уверенное. Без тени страха.
— Всё правильно, — прошептала она сама себе. — Всё правильно.
Жизнь продолжалась. И в этом была главная ценность. Не квартира, не деньги, не статус. А возможность просыпаться утром и знать, что этот день принадлежит тебе. Что ты можешь выбрать, как его прожить.
И это было самое главное наследство, которое она получила. Не от бабушки. От самой себя.
В феврале случился небольшой кризис. Прорвало трубу в подъезде, и вода начала просачиваться через потолок. Пришёл сантехник, дядя Вася, мужчина лет пятидесяти, с вечной улыбкой и запахом табака.
— Опять соседи сверху чудят, — сказал он, разбирая инструмент. — Всё у них хорошо, а трубы старые. Как и мы с вами.
— Мы-то ещё ничего, — возразила Евдокия Степановна, подавая ему чай. — А вот трубы действительно устали.
— Всё устало, — философски заметил дядя Вася. — Мир стареет. Но мы его чиним. По мере сил.
Катя смотрела, как он работает, ловко крутя гайки, и думала о том, что ремонт — это метафора жизни. Всё ломается. Всё течёт. Но можно починить. Можно сделать лучше. Главное — не бросать.
Когда сантехник ушёл, взяв скромную плату и конфету, которую настояла бабушка, они сидели на кухне и пили чай.
— Знаешь, Катя, — сказала бабушка. — Я ведь завещание не просто так переписала. Не потому что ты хорошая. А потому что ты сильная. Ты не сломаешься. А они… они сломаются. Им нужна опора, а не партнёр.
— Я тоже иногда ломаюсь, — призналась Катя. — Просто никто не видит.
— Это и есть сила. Когда никто не видит, а ты стоишь.
Они допили чай. За окном темнело. Включили свет. Жёлтый свет лампы осветил кухню, сделав её уютной.
Катя посмотрела на часы. Было время готовить ужин. Она встала, достала кастрюлю, начала чистить картошку. Нож стучал по доске ритмично, успокаивающе.
Бабушка смотрела на неё и улыбалась.
В этом простом действии было больше смысла, чем во всех разговорах о долге и чести. Забота — это не слова. Это действия. Это чистая картошка. Это тёплый чай. Это присутствие.
И Катя понимала, что она наконец-то дома. Не в квартире. А в себе.
Весна пришла неожиданно. Солнце стало греть сильнее, снег превратился в грязные кучи, а потом исчез совсем. Появилась первая зелень, робкая, но настойчивая.
Катя и бабушка высадили цветы на балконе. Герань, петунии, даже пару кустиков базилика для кухни. Земля была чёрной, влажной, пахла жизнью.
— Вырастут, — сказала бабушка, утрамбовывая землю пальцами. — Всё вырастет. Было бы желание.
— Вырастут, — согласилась Катя.
Они стояли рядом, две женщины, разные, но близкие. Ветер трепал волосы, солнце слепило глаза.
Внизу, во дворе, играли дети. Кричали, бегали, радовались теплу. Катя смотрела на них и думала о будущем. Оно не было страшным. Оно было открытым.
Артём женился снова. Через полгода. На девушке, которая была моложе его на десять лет. Катя узнала об этом от общих знакомых. Она пожелала ему счастья. Искренне. Потому что зла уже не было.
Татьяна Петровна пыталась приехать, сказать что-то важное, но Катя не пустила. Вежливо, но твёрдо.
— У нас всё хорошо, — сказала она через дверь. — Не нужно ничего менять.
— Но я же мать… — начала Татьяна Петровна.
— Вы были матерью Артёма. Ко мне вы не имеете отношения. Прощайте.
Дверь закрылась. Шаг за шагом Катя возвращала себе свою территорию. Не физическую. Внутреннюю.
Лето было жарким. Они ездили на дачу, которую бабушка когда-то получила от завода. Дом был старый, скрипучий, но сад вокруг был чудесным. Яблони, вишни, смородина.
Катя училась варить варенье. Бабушка учила её секретам: сколько сахара класть, как стерилизовать банки, как закатывать крышки.
— Чтобы не взорвалось, — говорила бабушка. — Всё должно быть в меру. И сладость, и кислота.
Катя слушала, запоминала. Эти знания были важнее любых курсов. Это была связь поколений. Нить, которая не рвётся.
Вечерами они сидели на веранде, пили чай с вареньем, смотрели на звёзды.
— Красиво, — говорила Катя.
— Вечно, — поправляла бабушка.
И в этом "вечно" было обещание. Что жизнь продолжается. Что всё, что сделано с любовью, остаётся.
Катя поняла, что она больше не боится одиночества. Потому что она не одна. У неё есть она сама. И есть бабушка. И есть этот дом. И есть работа, которая приносит удовольствие.
Она нашла себя. Не в браке, не в детях, не в карьере. А в простом человеческом существовании. В праве быть собой.
И это было самой большой победой.
Осенью Катя получила награду за свой проект. Профессиональное сообщество оценило её работу. Она стояла на сцене, держала статуэтку в руках, и свет софитов слепил глаза.
В зале сидели люди. Успешные, красивые, уверенные. Катя смотрела на них и не чувствовала зависти. Только спокойствие.
Она вышла к микрофону.
— Спасибо, — сказала она. — Этот проект посвящён тем, кто учит нас жить. Тем, кто остаётся с нами, когда все уходят. Тем, кто показывает, что главное — не стены, а люди внутри.
Она посмотрела в зал, хотя знала, что бабушки там нет. Она была дома, смотрела трансляцию по телевизору и критиковала её платье.
Но Катя знала: она слышит.
Аплодисменты гремели, как гром. Но для Кати самым важным звуком был тихий голос бабушки по телефону вечером:
— Молодец. Но платье всё равно длинное. В следующий раз надень короче.
Они смеялись.
Жизнь шла своим чередом. Были проблемы, были радости. Были дни, когда хотелось всё бросить. Но они справлялись.
Вместе.
И это было главное.
Конец.