Тихое слово | Рассказы для души

— Ты с ума сошел, Сережа? — Лена так и сказала в трубку, без «привет». — Какую еще “мою половину” отдать твоей сестре? Ты вообще слышишь себя? — Лен… — он помолчал, будто искал слова по карманам. — У Ирки денег нет. Дом они там… в пригороде… коробка стоит, крыша течет. Ей нужны материалы. — А мне что, скинуться на ваши гвозди? — Лена хохотнула, но коротко, зло. — Мы с тобой разведены. Твоя сестра мне никто. И вообще, “моя половина” — это не твой огород. — Это не моя идея, — тихо сказал Сергей. — Это… мамина воля...

— Ты вообще слышишь себя, Артём? — Марина даже голос не повысила, но слова ударили так, что в кухне стало тесно. — Ты мне сейчас предлагаешь продать МОЮ квартиру, чтобы твоя мама “жила просторнее”? — Марин, ну не так… — он поморщился, как будто зуб ныл. — Это… общий вариант. Семейный. — “Семейный” — это когда ты со мной советуешься заранее, а не когда ты сначала целуешь маму в телефон, потом приносишь ей украшение, а потом мне выкатываешь схему. Ты реально думаешь, я дурочка? Артём стоял у раковины с кружкой, в домашней футболке, и пытался выглядеть спокойным...

— Ты квартиру продаёшь. — Вадим сказал это так, будто просил соль передать: буднично, уверенно, не сомневаясь, что сейчас всё сделают как надо. Антонина даже не сразу подняла голову от ноутбука. За окном февраль был такой, как умеет только он: серый, мокрый, с кашей под ногами и ледяным ветром, который в подъезд залетает вместе с людьми и остаётся там жить. В квартире пахло жареной картошкой, кот сидел у батареи и смотрел на Антонину так, будто понимал: сейчас опять начнутся разговоры, после которых ему обязательно перепадёт стресс и пустая миска...

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь отдать ей половину моей квартиры? — Аня сказала это так, будто Андрей только что признался, что продал их кота на Авито и ещё торгуется за доставку. Андрей стоял в прихожей, не разуваясь, с пакетом из “Пятёрочки” в руке. Пакет растягивал пальцы, пальцы — терпение, терпение — остатки их брака. В пакете, как назло, звякали банки: что-то “для мамы”, как он сказал в лифте, не глядя ей в глаза. — Я не “предлагаю”, — он осторожно, по слогам, будто объяснял ребёнку правила дорожного движения...

Ирина вцепилась пальцами в край кухонной столешницы так, что ногти побелели. В груди стояло неприятное, горячее давление — не от усталости, не от работы, а от того, как быстро чужие руки привыкли тянуться к её вещам, как к своим. На столе лежал телефон Павла — экраном вверх, беззвучный, но с мигающей точкой уведомления. Ирина уже знала этот ритм: сначала одно сообщение, потом второе, потом голосовые, потом звонок. И если не отвечать — обида. Если ответить — разговор, после которого снова остаёшься виноватой...

Елена уже не считала это “временными трудностями”. Это было их обычное состояние — когда деньги заканчиваются раньше, чем неделя, и каждый разговор дома превращается в разбор полётов, кто и на что “потратил не туда”. Она сидела за кухонным столом в их съёмной однушке на окраине и раскладывала квитанции веером, как карты. Свет сверху был жёлтый, дешёвый, от него лицо в зеркале на холодильнике казалось усталым и чужим. В раковине стояла кружка Павла — с вечной коричневой полоской внутри, которую он принципиально “не замечал”...

— Ты мне сейчас серьёзно скажешь, что это “нормально”? — Настя держала в руке связку ключей и трясла ими прямо перед лицом Олега. — Я — стою на своём крыльце, как чужая, и не могу попасть в собственный дом! Олег открыл дверь на цепочке, выглянул, будто его застали в подъезде с чужими пакетами. — Тише ты, ну… соседи же… — Соседи? — Настя хмыкнула, и смех вышел сухой. — Давай честно: это ты или твоя мама решила, что мне сюда вход “по расписанию”? Из глубины дома послышалось: — Кто там опять орёт? Галина Николаевна...

— Витя, ты совсем стрех потерял? Ты привёз сюда чужого мужика с планшетом, а мне предлагаешь улыбаться? — Лена, не начинай при соседях… — А я начну. Потому что это моя земля, и ты сейчас ведёшь себя так, будто я тут квартирантка на сутки. Елена стояла на террасе с ведром, которое до секунды назад собиралась тащить к грядкам. Ведро было тяжёлым, рука ныла, но сейчас тяжесть оказалась не в металле — в том, что происходило во дворе. На участке, где её мать когда-то сажала сирень так трепетно, будто укладывала ребёнка спать, топтались двое: свекровь и молодой парень в клетчатой рубахе...

— На вас троих? — Татьяна не поверила ушам и даже не повернулась сразу. Она стояла у шкафа, выдёргивала вешалки, роняла на пол шарфы, будто от этого могло стать легче. — Ты сейчас это вслух сказал? — Сказал. И что? — Саша прислонился к косяку, в носках, в домашней футболке, как будто разговор про распределение соли в супе. — Ты что, решила одна красиво жить? — Саша, ты мне в глаза смотри. — Она наконец развернулась. — Я тебя спрашиваю: ты правда хочешь, чтобы моя квартира была записана на тебя, на меня и… на твою маму? — Мама не чужая...

— Это моя квартира! Нет, не «наша семейная». И нет, я не обязана кормить ваших сестёр и их детей! — Таня сказала это так резко, что сама удивилась, как спокойно у неё вышло. Сергей застыл в коридоре с полотенцем на шее, как человек, которого поймали на чужой даче с мангалом. Валентина Ивановна, его мать, не вздрогнула — только чуть приподняла подбородок, будто услышала неприятный шум с улицы. Рядом маячила тётка Галина с мокрыми руками и виновато-деловой улыбкой. А по комнате, как два разогретых комка энергии, носились её мальчишки, периодически сталкиваясь с мебелью и ржанием...

— Ты серьёзно решил переписать квартиру на мать? — Юля сказала это не громко, но так, что в кухне будто лампочка моргнула. — Даже не мечтай. Моего согласия не будет. — Юль, давай без спектакля, — Михаил поставил кружку на стол. Руки у него дрожали, как у человека, который врет и сам это слышит. — Я тебе объясняю по-человечески: так надо. — По-человечески? — Юля усмехнулась. — По-человечески — это когда ты сначала жене говоришь, а потом маме рапортуешь. А у тебя наоборот: сначала штаб, потом я, как приложение к ипотеке...

— Деньги общие, Наташа. Прекрати истерику. — Истерика будет, Витя, когда я пойму, что ты уже всё решил за моей спиной. С мамой. Как вы это любите. Она сказала это так спокойно, что сама испугалась: будто не она, а кто-то другой, старше и злее, вышел из неё на минуту и встал посреди бабушкиной комнаты. Комната была маленькая, тесная, с тёплым светом торшера, который бабушка включала вечером, чтобы не резало глаза. На подоконнике — две герани, одна с красными шапками, другая бледная, уставшая. На...