— Я не понимаю, что за упёртость, Катя? — Игорь швырнул пульт на диван и посмотрел на жену, как на капризного подростка, который снова устроил сцену из-за погоды, хотя за окном уже второй день моросил противный ноябрьский дождь, размывающий асфальт до состояния серой каши. — Это же просто квартира. Квадратные метры. Бумаги. Ну помогли бы Антону — он бы и отстал, перестал бы звонить по ночам, мать бы успокоилась, и мы бы жили дальше, как жили. Тишина, покой, никто не дёргает.
Катя стояла на кухне, не двигаясь, с мокрыми руками над раковиной, где медленно капала вода, отсчитывая секунды её терпения. Вода шипела в кастрюле — варилась гречка, та самая, которую Игорь любил с поджаркой, но сейчас запах каши казался ей удушливым, как запах казённого учреждения. У нее в голове тоже варилось, кипело и требовало выхода: за тринадцать лет брака Игорь ни разу не встал между ней и своей матерью. Он всегда был где-то посредине, как штепсель в розетке, который искрит, если его пошевелить. Но чаще — на её стороне. Маминой.
— Просто квартира? — тихо переспросила Катя, обернувшись, вытирая руки о полотенце с выцветшим узором, который она когда-то выбрала сама, в эпоху, когда ещё верила, что может выбрать что-то для себя. — Просто квартира, Игорь? Это квартира моей бабушки. Моей. Не твоей, не Антона. Не вашей семейной кассы, куда можно опускать монеты, когда звонят коллекторы. Тамара Сергеевна не числится в наследниках, и ты это прекрасно знаешь. Там даже в документах чёрным по белому написано, что это дарение при жизни, чтобы никаких претензий потом не было.
— Ну ты ж понимаешь, у него долги. У Антона. Если его снова начнут прессовать — всё, сядет. А он молодой ещё. Ему тридцать четыре всего, у него вся жизнь впереди, он может исправиться, начать работать, всё наладить. А ты… — он осёкся, поняв, что сказал лишнее, что сейчас будет сравнение, которое никого не обрадует.
Катя вытерла руки о полотенце. Медленно. Четко. Каждое движение было наполнено таким весом, будто она вытирала не воду, а годы совместной жизни.
— А я что? — спросила она, и голос её звучал ровно, без дрожи, что пугало Игоря больше, чем любой крик.
— Ну… у нас уже всё есть, у нас стабильность. Работа, дом. Ты, в конце концов, без ипотек. — Он поднял брови, будто гордясь этим доводом, будто отсутствие кредита было заслугой, а не обстоятельством. — Ты в шоколаде. У тебя есть запасной аэродром, а у них — пропасть.
Катя усмехнулась. От души, с горечью, которая копилась в ней давно, как пыль за холодильником.
— Шоколад, говоришь? У меня — стареющий муж, который до сих пор боится голос мамочки, который вздрагивает, когда телефон звонит вечером. У меня — полтора выходных в неделю и работа, где я пашу как вол, чтобы мы могли ездить в отпуск раз в год в Турцию. У меня — свекровь, которая считает, что я её должница за то, что родила её внука, хотя внука она видела реже, чем телевизор. И ты ещё говоришь — шоколад? Это не шоколад, Игорёк. Это клетка с золотой решёткой, где ключи у твоей матери.
Она схватила миску с салатом и ушла в зал, швырнув её на стол рядом с пультом. Миска глухо стукнула по дереву, оставив круглый след от дна. Рядом с ней лежал телефон, и на экране светилось: «Тамара Сергеевна. Пропущено 2 вызова». Экран погас, потом снова загорелся, настойчивый, как стук в дверь.
Катя выключила экран. Устала. Им не хватало только её. Только её согласия, чтобы всё рухнуло.
Тамара Сергеевна приехала без предупреждения. Как обычно. Как стихийное бедствие, о котором не предупреждают метеорологи.
Катя услышала, как щёлкнул замок, и почувствовала, как внутри всё сжалось, словно пружина, которую слишком долго держали в напряжении. У Тамары был ключ — "на случай чего", как говорила она. Какое "чего" — никто никогда не уточнял. Пожар, потоп, внезапная смерть? Она просто пользовалась этим ключом каждый раз, когда ей вздумается проверить, как они живут, правильно ли вытирают пыль, достаточно ли еды в холодильнике.
— Катенька, милая, привет. — Голос у свекрови был бархатный, как у кота, что крадётся к холодильнику, мягкий, но с когтями внутри. — Не бойся, я только на минуточку. Где Игорь? Почему трубку не берёт?
— На работе. — Катя вышла из спальни в футболке и домашних штанах, с расческой в руке, не пытаясь изобразить гостеприимство. — А вы чего не позвонили? Предупредили бы, я бы хоть уборку сделала.
— Так я звонила, — Тамара улыбнулась с укором, поправляя шарф, который стоил дороже месячной зарплаты Кати. — Дважды. Но ты, наверное, занята была. Салатики свои резала. Или гречку варила. Тоже работа, я понимаю, домашний труд важен, но иногда нужно и о семье подумать, так сказать.
Катя не ответила. Прошла на кухню, налила себе воды из фильтра, который нужно было менять уже месяц назад. Тамара стояла в прихожей, будто ждала приглашения, но не дождавшись — прошла сама, шаркая туфлями по ламинату, который Катя мыла вчера.
— Знаешь, Катенька… — свекровь села на диван, тяжело, с чувством усталости бывалой жертвы, расправляя складки на юбке. — Я вот подумала. Пора нам серьёзно поговорить. Без мужчин. Они всё равно ничего не понимают, только нервы треплют.
Катя села напротив. Спокойно. Без истерик. Без эмоций. Хотя пальцы сжимали стакан до побеления костяшек, и вода внутри дрожала.
— Давайте. Только без намёков. Прямо. Я сегодня уже одну лекцию выслушала, вторую могу не пережить.
Тамара кивнула, сложив руки на коленях, как директор школы на родительском собрании.
— Хорошо. Прямо так прямо. Ты ведь понимаешь, Антону грозит срок. Настоящий. Суд. Игорь тебе говорил? Он тебе всё рассказал? Про суммы, про людей, которым он должен?
— Он говорил, что у него долги. И что вы хотите, чтобы я продала свою квартиру, чтобы их закрыть. — Екатерина выдохнула, чувствуя, как воздух выходит из лёгких с трудом. — Я не собираюсь. Это моё жильё. Единственное, что у меня есть гарантированного.
— Почему? — голос Тамары стал тише, вязкий, будто мёд из банки в морозилке, который нужно греть, чтобы он потёк. — Ты же не живёшь там. У тебя эта... как её... инвестиция. Пустует. Пусть лучше родному брату поможет. Он не чужой вам. Ты же знаешь, он не такой, он просто... unlucky, невезучий. Обстоятельства сложились.
— Не такой — это значит ленивый. Безответственный. Сорок восемь кредитов, два развода и работы нет стабильной. Он не ко мне должен идти. Он к вам должен — к маме. И не квартирой рассчитываться, а своими руками. Пусть идёт грузчиком, пусть такси водит, пусть что угодно делает, но не требует, чтобы я жертвовала своим будущим ради его ошибок.
Тамара выпрямилась, и её лицо изменилось, стало жёстким, как камень.
— А ты, значит, чистенькая вся такая, правильная? Думаешь, ты лучше? Что ты святая? Ты думаешь, легко быть матерью двоих сыновей, когда один слабый, а второй... второй тоже не железный.
— Да. Я — лучше. Потому что не бегаю от проблем и не прошу других их за меня решать. Я работаю. Я плачу налоги. Я не прошу у вас денег, хотя знаю, что у вас есть накопления. Почему вы не помогите Антону своими деньгами?
— Наши деньги — это на старость! — вспыхнула Тамара. — Это неприкосновенный запас. А квартира — это имущество. Оно должно работать на семью. Семья — это организм. Если один орган болеет, другие должны поддержать.
— Семья — это не организм, Тамара Сергеевна. Это союз взрослых людей. Если один паразитирует на других, это не семья, это эксплуатация.
Тамара вскочила, багровея, и её серьги качнулись, как маятники.
— Ах ты… — она искала слова, чтобы ударить больнее. — Ты думаешь, ты у меня одна такая умная нашлась? Да я тебя с самого начала насквозь видела. Пришла с чемоданом, и вдруг — хозяйка. Квартира у неё, работа у неё, а мой сын ходит в тапочках по её правилам! Ты его подавляешь. Ты сделала из него подкаблучника.
Катя поднялась. Она была выше Тамары, и сейчас она почувствовала это преимущество.
— Ваш сын ходит в тапочках, потому что сам их надевает. И я не мешаю ему жить, просто не даю вам жить через него. Он взрослый мужчина. Пусть сам решает, помогать брату или нет. Но своими средствами, а не моими.
Тамара схватила сумку, сжимая ремешок так, что кожа впивалась в ладонь.
— Ещё пожалеешь, девочка. Я тебе не дам развалить мою семью. Игорь не бросит брата. Это ты будешь одна, поняла? Одна, с своей квартирой, с своей свободой. Посмотрим, как ты запоешь, когда морщины пойдут, когда никто чай не подаст.
Катя посмотрела ей в глаза. В этих глазах не было любви, только собственничество.
— Лучше одна, чем с вами. Лучше пить чай самой, чем слушать, как его нужно правильно заваривать.
Тамара фыркнула, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что со стены упала картина — репродукция Левитана, которую Игорь когда-то подарил на годовщину. Картина легла стеклом вниз. Катя не стала поднимать.
В тот вечер Игорь вернулся поздно. Усталый, с застывшим лицом, будто маска приросла к коже. Катя сидела за ноутбуком, редактируя отчёт, цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую массу. Он молча снял куртку, прошёл на кухню, вернулся со стаканом воды, выпил залпом.
— Мама приходила? — спросил, не глядя на неё.
— Да.
— И?
Катя закрыла ноутбук. Щелчок крышки прозвучал как выстрел в тишине.
— И я ей сказала нет. Я не продам квартиру. Ни за Антона, ни за вас. Ни за кого. Это моя линия обороны, Игорь. И я не буду её сдавать.
Он помолчал, глядя в окно, где фонарь освещал мокрый асфальт.
— Ты могла бы хотя бы подумать… Обсудить. Мы же семья.
— Я уже подумала. С какой стати я должна жертвовать своим ради ваших ошибок? Где была семья, когда я сидела с ребёнком одна, пока вы ездили на шашлыки? Где была семья, когда мне отказали в повышении, потому что я женщина с ребёнком? Семья — это когда поддерживают, а не когда выжимают.
Он молчал. Снова. Молчание становилось густым, непроходимым.
Катя встала, подошла к окну.
— Я подала документы на развод. Завтра иду к нотариусу. Если ты захочешь остаться — найди себе жильё. Моя квартира в это больше не вписывается. Я не хочу быть заложницей чужих долгов.
— Катя… — он потянулся к ней, рука его дрогнула в воздухе, не решаясь коснуться её плеча. — Ты серьёзно? Из-за квартиры?
— Не из-за квартиры. Из-за того, что ты не смог сказать «нет». Из-за того, что для тебя мнение матери важнее спокойствия жены. Я десять лет молчала. Всё. Кончился срок. Теперь — мой голос. Моя жизнь. Моя квартира.
Игорь остался стоять, растерянный, у двери. В носу защекотало от запаха гречки. Она уже остыла, покрылась плёнкой, как жизнь, которая прошла мимо.
— Ты не выдержишь одна, — сказал он тихо, больше для себя.
— Выдержу. Я уже выдержала столько, что одна жизнь мне кажется курортом.
***
Утро началось, как обычный понедельник. С тем исключением, что в доме стояла тишина — давящая, густая, как пар в дешёвой бане. Игорь не появился на кухне, не ворчал по поводу крепкого кофе, не спрашивал, где носки, которые вечно теряются. Катя проснулась в пустой постели, и внутри было… спокойно. Не радостно — нет. Радость требует энергии. Просто как будто кто-то наконец убрал с груди кирпич, который она носила годами, привыкла к его весу, а его взяли и сняли.
Она сварила себе овсянку, полила мёдом, который засахарился в банке. Подумала: «Вот и завтрак разведённой женщины. Диетический и без свидетелей. Никто не скажет, что мало соли, никто не спросит, почему не яичница».
— Катя, привет. Ты сегодня не в офисе? — на другом конце трубки голос начальницы был бодрый, деловой, с нотками металла. — Нам надо бы прогнать отчёт по новому дому на Ломоносовской, там какие-то мутные цифры по смете. Сможешь к обеду? Там прораб опять что-то намутил с кирпичом.
— Буду. — Екатерина отключила. Взяла с вешалки куртку. Смотрела на неё — старая, с облезшей молнией, зато любимая, мягкая, как вторая кожа. Пошла в ванную — зеркало всё ещё отражало ту же женщину, что вчера подала на развод. И вроде та же, и вроде уже другая. Глаза стали чётче, взгляд перестал бегать.
На работе всё было по-прежнему. Коллеги — те же, кофе — тот же, даже кресло, которое всё время скрипело у Алексея из соседнего отдела, скрипело привычно, ритмично, как метроном. Но в глазах людей что-то читалось: знали. Уже знали. О разводе. О скандале. В коллективе новости распространяются быстрее интернета.
— Катюш, слышала, у тебя драма? — Настя из отдела кадров подкатала стул к её столу, жуя яблоко, хруст стоял на весь кабинет. — Тамара Сергеевна, говорят, по друзьям прошлась. Жалуется, что ты хочешь её сына оставить без квартиры, без брата, и вообще без будущего. Говорит, ты меркантильная, что держишь имущество в секрете.
— Пусть жалуется, — спокойно ответила Катя, не отрываясь от экрана, где цифры наконец выстроились в правильный ряд. — У неё талант к жалобам, можно на «Первый канал» отправлять. Там любят такие сюжеты: «Злая невестка и страдающая свекровь». Рейтинг будет бешеный.
Настя прыснула, подавившись куском яблока.
— А тебе не обидно? Всё-таки столько лет вместе.
— Обидно было раньше. Когда я верила, что всё по-честному. А теперь… Теперь я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Пусть живут своим миром, а я своим.
— Правильно, — Настя кивнула, вытирая крошки. — Мужиков много, а нервных клеток мало.再生 не подлежат.
Вечером она вернулась домой — и сердце дрогнуло, хотя она готовила себя к этому.
На пороге стояли два чемодана. Старые, потрёпанные, с наклейками отелей, где они были десять лет назад. Игорь сидел на краю дивана, уставившись в пол, словно там были написаны ответы на все вопросы.
— Я ухожу, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Не хочу. Но ты меня вытолкнула. Мамину квартиру сдаю, пока буду у неё. Там тесно, но… надо переждать.
Катя молча кивнула, проходя мимо, чтобы поставить сумку. Запах его одеколона всё ещё витал в прихожей, но уже казался чужим.
— Катя, — голос у него дрожал, как у подростка, которого только что отчитали в школе, и он не понимает, за что. — Ты понимаешь, что она не сама пришла с этим? Её Антон… он ей навешал лапши. Сказал, что это временно, что он отдаст, как только проект выстрелит. Она не злодейка. Просто верит в семью. Для неё семья — это всё.
— Она верит в контроль, Игорь. И в то, что все вокруг должны жить, как она решит. Я не хочу так. Ты хочешь — живи с ней. Живите втроём, решайте проблемы Антона, собирайтесь на воскресные обеды. Только без меня.
Он встал. Поднял чемоданы. Руки его дрожали. На прощание обернулся, и в этом взгляде было столько детской надежды, что Катю чуть не пронзило.
— А если я завтра приду… и попрошу остаться? Если я скажу, что выбрал тебя?
— Придёшь — поговорим. Но без её сценария. Без условий. Если ты придёшь как мужчина, который сам принимает решения. А не как сын, который спрашивает разрешения.
Он кивнул. И ушёл. Дверь щёлкнула — легко, без скрипа. И в этой тишине Катя почувствовала, как из неё выходит напряжение, как будто кто-то наконец отклеил с души пластырь, который носили слишком долго, и кожа под ним начала дышать.
На следующий день пришла сама Тамара. Без звонка. Без стука. Но уже без ключа. Екатерина, как и обещала, сменила замки утром, вызвав мастера, пока пила кофе. У двери раздался звонок — долгий, настойчивый, как в советской школе, когда вызывают к директору.
— Катя! Катя! Я знаю, что ты дома! Открой! — голос свекрови был резкий, сдавленный. Похожий на взвизг тормозов на мокрой дороге. — Не прячься!
Екатерина открыла. Только цепочку не сняла. Оставила узкую щель, через которую видно было только часть лица Тамары — искривленного злобой.
— Что вы хотите? — спросила Катя спокойно.
— Ты с ума сошла? Это ты поменяла замки? Ты вообще понимаешь, что творишь? Мой сын живёт теперь на раскладушке у Антона, а ты — как ни в чём не бывало! Спишь в его кровати, пьёшь его кофе!
— Он — взрослый мужчина. Может выбирать, где и с кем ему спать. А я выбрала — одна. В своей квартире. Которую вы хотели отнять.
— Да ты… — Тамара задохнулась. — Я через суд добьюсь! Я докажу, что ты его выжила!
— И если вы сейчас же не уйдёте, я вызову полицию. — Катя не кричала. Говорила тихо, спокойно. Словно это не скандал, а заказ такси. — У меня есть запись вашего вторжения. И свидетели.
Тамара растерялась. Это было новое. Неизвестное. Раньше Катя молчала, терпела, сглаживала углы. А теперь она стала стеной.
— Ты же останешься одна, — прошептала она, и в голосе впервые прозвучало не зло, а страх. — Стареешь, Катя. Сороковник на носу. Кто тебя потом возьмёт? Мужики не любят самостоятельных. Им нужно, чтобы ими восхищались, а не командовали.
— Никто. И слава богу. Я сама себя воспитаю.
— А сын мой… он страдает. Он любит тебя.
— Он — ваш сын. Вот и страдайте вместе. Лечите его любовь своими методами.
Катя закрыла дверь. Медленно. С нарастающим чувством… облегчения? Нет. Освобождения. Как будто она вышла из тесной одежды, которая жала под мышками.
Прошло два дня. Потом ещё три. Потом неделя.
Игорь не звонил. Ни он, ни мать. Только однажды Екатерина увидела, как возле дома припаркована старая «мазда» — та самая, на которой Игорь возил её на дачу, когда они только начали жить вместе, когда трава была зеленее, а проблемы казались решаемыми. Он сидел в ней и смотрел на подъезд. Курил. Катя стояла у окна, за занавеской. Смотрела на него — как в музейную витрину. Прошлое. Отжившее. Экспонат, который нельзя трогать руками.
Он не поднялся. Уехал. И это было правильно. Это означало, что он понял: назад дороги нет. Мосты сожжены не ею, а обстоятельствами.
Через месяц Екатерина впервые за долгое время поехала в ту самую квартиру бабушки. Стояла в пустой кухне — всё было как раньше. Старый стол, облезлая дверь, запах — родной, чуть сладковатый, как из детства, как варенье, которое варила бабушка. Там не было дорогой мебели, только память.
Она присела на табурет, который помнил ещё её отца.
— Ну, бабуль, — прошептала она. — Кажется, я наконец поняла, зачем ты оставила мне это. Не как имущество. Не как капитал. А как якорь. Как точку отсчёта. Чтобы я знала, где моё место. Где я могу быть собой.
Из окна было видно парк. Голые деревья и дети с санками. Мир жил своей жизнью, независимо от её развода, долгов Антона и амбиций Тамары.
Катя включила чайник. И впервые за долгое время — улыбнулась. По-настоящему. Не для кого-то. Для себя.
***
Прошло три месяца. Екатерина жила одна — и это, вопреки всем пророчествам Тамары Сергеевны, не превратилось в кошмар. Наоборот. Жизнь без постоянных «Катя, ты не так готовишь», «Катя, ты плохо влияешь на Игоря» и «Катя, продай квартиру, помоги семье» — оказалась не страшной, а неожиданно светлой.
Да, было тяжело. Были вечера, когда тишина казалась слишком плотной. Когда тянула руку к телефону — написать Игорю. Или просто — кому-то. Чтобы услышать голос. Но потом Катя шла на кухню, открывала окно, вдыхала морозный воздух и напоминала себе: «Ты выбралась. Не назад. Никогда назад. Лучше тишина, чем шум чужих проблем».
В начале весны пришло письмо. Обычное, почтовое, с маркой. От юриста. Конверт был плотный, официальный.
Игорь подал встречный иск. Просит признать совместно нажитым… квартиру бабушки. Аргумент: в квартире делался ремонт в период брака, использовались общие средства.
Катя долго смотрела на бумагу. Внутри всё закружилось — не от боли, от ярости. Какой же он всё-таки… тихий предатель. Не кричит. Не швыряет посуду. А так, по-бумажному, по-юридически. Мягко. Вонзается. Как нож в масло.
Она достала старую папку с документами. Завещание. Выписка из Росреестра. Чеки на ремонт. Все бумаги в порядке. Ремонт делался её родителями, есть расписки. Но нервы — не железные. Зачем это? Зачем добивать лежачего?
В тот вечер она позвонила подруге. Той самой, с которой раньше пили вино на кухне и жаловались на жизнь, на мужей, на начальство.
— Ты уверена, что не хочешь его вернуть? — спросила та осторожно, помешивая ложкой чай. — Может, он одумается? Мать надавила, а он слабый.
— Вернуть? — Катя даже засмеялась, и смех её был звонким, свободным. — Я бы его и в лотерею не хотела выиграть. Мне не нужен мужчина, который продаёт меня за спокойствие матери. Это не любовь, это сделка. А я не товар.
— Правильно, — подруга кивнула. — Пусть ищет другую, которая согласится быть жертвой.
Через неделю был суд. Катя пришла в деловом костюме, собранная, но внутри — как в кипятке. Игорь сидел с адвокатом. На лице — привычная маска: «я ничего не решаю, я просто между вами, я страдаю больше всех».
— Квартира получена в наследство, — чётко сказала Екатерина, глядя на судью. — До брака. И не подлежит разделу. Ремонт проводился моими родителями, вот акты, вот расписки. Никаких общих средств не затрачивалось.
Судья кивала. Бумаги были безупречны. Всё шло хорошо. Но потом выступила вторая сторона. Адвокат Игоря — молодой, уверенный, с дешёвым галстуком и натренированной улыбкой, как у продавца подержанных машин.
— Однако, уважаемый суд, в данной квартире после оформления брака супруги проживали вместе, совместно оплачивали коммунальные услуги. Кроме того, истец, Екатерина, не работала часть времени и проживала за счёт доходов мужа, что создавало условия для сохранения имущества в надлежащем виде…
Катя слушала и не верила. Этот человек, который жил за её счёт, сидел без работы полгода, пока она пахала в агентстве — теперь подаёт её же на алименты, вернее, на долю в имуществе. В голове вспыхнула фраза:
«А может, я сплю? Может, это всё какой-то убогий спектакль, реалити-шоу, где я главный приз?»
Но нет. Это была реальность. И реальность, как известно, не любит слабых. Она любит тех, кто стоит на своём.
После суда Игорь догнал её на лестнице. Вид у него был… не растерянный. Уставший. Как будто он сам не понял, как докатился, как его понесло.
— Катя… Я не хотел так. Мама настояла. Она говорит — надо бороться. Это принцип.
— За что? За то, что тебе не принадлежит? За то, чтобы доказать маме, что ты её послушный сын?
Он замолчал. Смотрел на неё. А потом сказал, и в голосе его была мольба:
— Я не хочу, чтобы мы так закончили. Давай… давай всё начнём сначала? Я уйду от матери. Мы снимем жильё. Всё будет по-новому.
Катя молчала секунду. Две. Смотрела на его руки — знакомые, родные, которые когда-то держали её за плечи. Потом вдруг улыбнулась. Грубо, по-женски. С горчинкой.
— Игорь. Ты сам понимаешь, что «сначала» — это уже было. Мы прошли. Сожгли. Захлебнулись. И мне хватит. Я не хочу начинать сначала книгу, которая мне не понравилась с первой главы. А тебе — удачи. Найди себя. Без мамы.
— Ты думаешь, я плохой человек? — спросил он, и глаза его стали влажными.
— Я думаю, ты никакой. Ни плохой, ни хороший. Просто — не мой. Ты — её сын. А я хочу быть женой мужчины, а не зятем свекрови.
Он постоял ещё немного. Хотел что-то сказать, но не сказал. Развернулся. Ушёл. Шаги его удалялись, становясь всё тише.
На улице была ранняя весна. Проталины. Грязный снег. Воздух, который пах не морозом, а жизнью, почками, влажной землёй. Екатерина вдохнула глубоко — как после долгой болезни, как человек, который вышел из душной комнаты на волю.
Прошёл месяц. Иск отозвали. Тамара Сергеевна угомонилась — Антону помог какой-то знакомый, выдал ссуду. Или кредит. Или ипотеку. Екатерине уже было всё равно. Чужие проблемы перестали быть её проблемами.
Она жила одна. Сама делала ремонт — сама выбирала цвет стен. Никаких «зачем тебе серый, он мрачный». Серый был её цветом. Как тишина. Как свобода. Как утро, когда не нужно никуда спешить.
Однажды в воскресенье к ней позвонили. Неожиданно. Долго. Настойчиво. Номер был незнакомый, городской.
— Здравствуйте, это Екатерина? — голос был приятный, профессиональный. — Мы нашли ваш номер в базе. У нас есть отличное предложение по обмену недвижимости — вы ведь владелица квартиры на Лесной? Район перспективный, скоро там откроют новую станцию метро.
— Да, — спокойно ответила она, глядя на свои руки, на которых больше не было обручального кольца, и кожа там была светлее. — Но менять ничего не собираюсь.
— А может, всё же посмотрите варианты? Мы как раз подбираем клиентам жильё рядом с парками, хорошей транспортной доступностью… Можно выгодно вложиться, расшириться…
— Знаете, — Катя улыбнулась, и в улыбке этой была вся её новая жизнь. — Мне ничего менять не нужно. Мне только недавно удалось не потерять своё. И знаете… я впервые в жизни чувствую, что на своём месте. В своей квартире. В своей жизни.
— Понял вас, — голос в трубке слегка растерялся. — Тогда извините за беспокойство.
— Ничего страшного. Всего доброго.
Катя положила трубку. Подошла к окну. Внизу гуляли люди. Кто-то спешил, кто-то стоял, кто-то целовался у подъезда. Она смотрела на них и не чувствовала зависти. Она чувствовала покой.
Вечером она приготовила ужин. Простой. Суп с курицей, салат. Накрыла на одного. Зажгла свечу. Не для романтики, а для света.
— За себя, — сказала она вслух. И выпила чай.
Жизнь не стала сказкой. Проблемы на работе остались. Соседи сверху всё так же сверлили по воскресеньям. Но внутри неё что-то изменилось. Она перестала быть функцией. Женой. Невесткой. Матерью (сын вырос, жил с отцом иногда). Она стала просто Екатериной.
И это было самое ценное приобретение за последний год. Дороже любой квартиры. Дороже любого спокойствия, купленного ценой самопредательства.
Через полгода она случайно встретила Игоря. В магазине. У отдела с крупами. Он стоял перед выбором: гречка или рис. Выглядел он старше. Плечи сутулые.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально. Работаю. Живу. А ты?
— Тоже. Мама здоровается.
— Передай привет.
Они постояли молча. Между ними лежала тележка с продуктами. Пропасть.
— Ты права была, — вдруг сказал Игорь. — Насчёт всего. Я просто… не мог тогда.
— Сейчас можешь?
— Учусь.
— Молодец.
Он кивнул. Взял гречку. Пошёл к кассе. Катя взяла рис. Они разошлись в разные стороны. Без обид. Без драмы. Просто два человека, которые когда-то шли вместе, а теперь идут порознь. И это было честно.
Катя вышла на улицу. Солнце светило ярко, отражаясь в лужах. Она поправила шарф и пошла домой. К себе. Где её ждал тишина, покой и право быть собой. И это было всё, что ей нужно было для счастья. Остальное — приложится. Или не приложится. Но это уже будет её выбор. Её решение. Её жизнь.
А Тамара Сергеевна? Говорят, она открыла курсы для молодых жён. «Как сохранить семью». Катя не ходила. Но слышала, что очередь большая. Мир не меняется. Люди всё так же хотят жить за счёт других. Но теперь Катя знала: дверь можно закрыть. Замок можно сменить. И ключ оставить у себя.
Вот и всё. История закончилась. Началась другая. Без названия. Без жанра. Просто жизнь.
Конец.