Женёк | Писака

— Ты ОБЯЗАНА тащить на себе и мужа, и меня! — взвизгнула Валентина Сергеевна так, будто это не кухня в панельке, а её личный зал заседаний. — А если не устраивает — дверь там, не перепутаешь! Ольга даже не сняла туфли. Стояла в прихожей, в одной руке сумка, в другой — ключи, которые звенели слишком громко для этой квартиры, где всё давно держалось на её молчании. На коврике — чужие туфли. Серые, “приличные”, с натёртым носком. Туфли свекрови. Значит, опять приехала без звонка. Как к себе. Как на службу...

— Ты в своём уме? Полмиллиона — маме? Тихо, без разговора, как будто я тут мебель? — мой голос ударил в прихожую так, что даже дверца шкафа дрогнула. Гриша замер на полшага, ключи в руке. Анжела Викторовна в кресле у стены подтянула подбородок и сделала вид, что она тут вообще ни при чём — просто сидит, просто дышит, просто случайно оказалась в нашей квартире, как сквозняк. — Настя, давай без истерик, — сказал Гриша, и в этом «давай» уже было всё: и привычка командовать, и надежда, что я сейчас проглочу, как раньше...

— Ты серьёзно сейчас? Ты привёл её сюда без моего “да” — и ещё хочешь, чтобы я улыбалась?! Катя стояла в коридоре босиком, в домашней футболке, с мокрыми после душа волосами. В одной руке — телефон, в другой — полотенце. Полотенце постепенно сползало на пол, как её терпение. Павел даже не поднял глаза. Он возился с замком, пропуская вперёд женщину в сиреневом пальто и с чемоданом на колёсиках. Колёсики бодро простучали по плитке — и это «тук-тук-тук» прозвучало так, будто в её квартиру только что заехало что-то чужое, наглое и уверенное, что ему здесь рады...

— Ты мне не муж после этого, понял? — Вика сказала так, что даже батарея под окном, кажется, перестала щёлкать. — Ты с матерью моей квартирой торгуешь, как на рынке. Без меня. За моей спиной. Андрей стоял у кухонной раковины, мокрая тряпка в руке, как оправдание. На полу — осколки кружки, кофе расползся тёмной лужей. В феврале всегда так: вроде день светлее, а внутри всё равно слякоть, как во дворе у подъезда. — Вика, ты раздуваешь, — он даже не повернулся нормально. — Мы просто… обсуждали. Мама предложила вариант...

— Ты совсем обнаглел, Гриша? Ты опять врал мне в лицо или у тебя это уже как дыхание — автоматически? Он стоял в прихожей и делал вид, что устал. Не виноват. Не загнан. А именно устал — как человек, которому мешают жить. Куртку даже не снял, ключи сжал в кулаке, будто сейчас уйдёт обратно, если разговор станет «неудобным». И вот это его любимое выражение лица — «ну началось» — вогнало меня в такую злость, что я сама удивилась, как не швырнула в него сумкой. — Настя, давай без истерик, — протянул он и посмотрел мимо меня, как будто за моей спиной висит что-то важнее...

— Ты моя жена, значит и квартира — тоже моя. Поняла? — Сергей сказал это так буднично, будто обсуждал, какие лампочки купить в коридор. Ксения даже не сразу повернулась. Она стояла у раковины, в руке — губка, на столешнице — тарелки после очередного «мы на минуточку», а на полу — следы чужих тапок, которые никогда не находили дорогу к коврику у двери. Вода в кране текла тонкой струйкой и раздражала сильнее, чем голос мужа. — Повтори, — спокойно попросила она. И сама удивилась: голос ровный, будто это не про её жизнь...

— Ты совсем офигела, Оксан? — Вадим встал посреди кухни, как шкаф, который вдруг решил разговаривать. — Через неделю свадьба, мать на таблетках, Светка в истерике, а ты мне тут про Тулу! Оксана даже голову не подняла. Сидела в старом халате, локтями на стол, пальцами грела кружку с кофе, который уже умер, как и их разговоры — давно, тихо, без траурного марша. — Я тебе весной сказала, — спокойно ответила она. — Я Лене пообещала. И билеты купила. Ты тогда головой кивал, помнишь? Очень удобная у тебя голова: кивает, а потом делает вид, что не при делах...

Светлана стояла посреди кухни и сжимала в руках распечатку из Росреестра так сильно, что бумага смялась в гармошку. Максим ходил вдоль стола, нервно теребя ключи от машины, будто пытался ими разрезать воздух между ними. В квартире пахло свежей краской — ремонт закончили всего месяц назад, но ощущение уюта уже испарилось, будто его вымели вместе со строительной пылью. Она молчала, потому что понимала: если начнет говорить, сорвется. А Максим ждал. Он всегда так делал — сначала давил молчанием, потом бросал фразы коротко и жестко...

— Ты вообще в своём уме? Решила, что бабушкина квартира — только твоя? Да ты без меня бы тут и тараканов не победила! — Виктор упёрся ладонями в стол, так что чашки подпрыгнули, а чайная ложка в блюдце звякнула, как сигнал тревоги. Ольга не вздрогнула. Только медленно выключила конфорку, чтобы газ не шипел зря, и посмотрела на него так, будто он сейчас не муж, а шумный сосед в подъезде, который опять перепутал чужую дверь со своей. — Витя, ты сейчас очень хочешь звучать как хозяин жизни, — сказала она спокойно, но в голосе уже лежала эта тонкая, неприятная сталь...

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал, Андрей, или у тебя в голове только «маме не расстроить»? — Ольга сказала это так тихо, что тишина в кухне стала громче холодильника. Андрей сидел напротив, уткнувшись взглядом в столешницу, словно там был спрятан люк на запасной выход. Пальцы теребили телефон — тот самый, из которого минуту назад на Ольгу вывалился аккуратно нарезанный кусок её жизни. Не измена. Не любовница. Даже хуже: мамина переписка, мамин приговор, мамин план. — Оль… ну подожди… — он попытался поднять ладонь, как будто можно остановить удар не рукой, а жестом «мир»...

— Я не пиявка. И твой “золотой мальчик” пусть идёт жить к маме, если ему так удобнее. Мне надоело кормить взрослого мужика, который притворяется мальчиком. Ира сказала это в прихожей, не повышая голоса. От этого слова резали сильнее. Не истерика — приговор, подписанный ровной рукой. Саша стоял у зеркала и пытался завязать галстук. Пальцы путались, как всегда, когда рядом происходило что-то неприятное. Он делал вид, что занят узлом, а не тем, что их жизнь давно завязана на мамином характере. — Ира, ну вот зачем ты так… — пробормотал он, не глядя...

— Ты вообще в своём уме, Диана? — Виктор ударил ладонью по столу так, что ложки в стакане вздрогнули. — Ты выгнала Инну, как дворнягу! Она моя сестра! — А ты вообще в своём уме, Витя? — Диана даже не повысила голос, и от этого слова звучали ещё злее. — Ты снова сделал вид, что это “само рассосётся”. Твоя сестра пришла сюда не чай пить. Она пришла за нашими деньгами. Моими — в первую очередь. Кухня была такая, что её можно было описать одним словом: “дотерпели”. Линолеум с серыми разводами, стол,...