— Кредит. На меня. Для Дарьи. Чтобы она учила женщин «раскрывать энергию через таз». Ты вообще слышишь, что говоришь, Серёж?
Алина не повысила голос — она его уронила. Тяжело, как чугунную крышку на кастрюлю. Звук вышел глухой, но окончательный.
Сергей стоял у кухонного стола, держась за спинку стула, будто боялся потерять равновесие. Лицо у него было из тех, что бывают у мужчин, которым надо бы выбрать сторону, но они всё надеются, что стороны договорятся без них.
— Я просто передал, — выдавил он. — Она просила поговорить. Не принимать решение сразу.
— Миллион — это не «поговорить». Это влезть в петлю и надеяться, что верёвка окажется резиновой.
Алина закрыла свою тетрадь с расходами. Пружина щёлкнула, как предохранитель.
— У неё бизнес-план, — попытался он ещё раз. — Курсы. Аренда уже на примете. Наставник из Питера. Всё серьёзно.
— Серьёзно? — Алина усмехнулась. — Как шапки «handmade» с доставкой в Париж? Или как марафон желаний, где она забыла пароль от собственного сайта?
Он отвёл взгляд. Слишком много примеров, слишком мало аргументов.
Вечером Дарья явилась сама. С ароматом дорогих духов, с папкой в руках и тем выражением лица, которое обычно появляется у людей, уверенных, что им уже должны — просто по факту их существования.
— Я понимаю, что вы скептики, — начала она без предисловий, раскладывая распечатки по столу. — Но это рынок. Это тренд. Женщины хотят не бухгалтерию и ипотеку, а смыслы. Я им их дам.
— За миллион? — Алина не присела. Осталась стоять, опершись на подоконник.
— Инвестиции, Алина. Это называется инвестиции. Через полгода мы выходим в плюс. Я просчитала.
— Ты когда-нибудь считала дальше своего маникюра?
Дарья побледнела.
— Ты меня ненавидишь.
— Нет, — спокойно ответила Алина. — Я просто не хочу платить за твою веру в чудо.
Сергей метался глазами между ними, как зритель на теннисном матче.
— Может, оформим на нас двоих? — неуверенно предложил он. — Часть я закрою из зарплаты…
— Из какой? — Алина резко повернулась к нему. — Из той, где уже ипотека, машина и твои прошлые «помощи»?
В воздухе повисло то самое ощущение, когда ещё слово — и уже не собрать обратно.
— Ладно, — тихо сказала Дарья, собирая бумаги. — Я всё поняла. Вы — не семья. Вы — проект с KPI.
И ушла, хлопнув дверью так, что на полке дрогнули стаканы.
Алина переехала к родителям через три дня. Не демонстративно — практично. В их двухкомнатной квартире пахло старыми книгами и маминым кремом для рук. Там было тесно, но честно.
Сергей писал каждый вечер. Сначала оправдывался. Потом просил понять. Потом просто присылал: «Ты как?»
Она не отвечала.
Через неделю он приехал.
— Я отказался, — сказал он, не раздеваясь. — Сказал, что кредита не будет.
— И?
— Мама сказала, что ты меня настроила. Что жена должна поддерживать. Дарья — что я предатель.
Алина смотрела на него долго.
— А ты сам что думаешь?
Он замялся.
— Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Она влезет в долги. Ты же знаешь её.
— Знаю, — кивнула Алина. — Поэтому и не хочу быть тем человеком, кто оплачивает её взросление.
Он сел на край дивана.
— Я разрываюсь.
— Нет, Серёж. Ты просто не выбираешь.
Эта фраза повисла между ними, как приговор.
Через неделю она подала на развод. Без истерик. Без театра. В МФЦ пахло пластиком и усталостью. Девушка за стойкой даже не подняла глаз — таких заявлений десятки в день.
Сергей не пришёл.
Он написал: «Если ты так решила — я уважаю. Но я люблю тебя».
Алина прочитала и удалила. Не из злости. Из самосохранения.
Прошёл месяц.
Жизнь стала тише. Утром — кофе, работа, вечером — книги. Без внезапных «поговорим». Без «она же сестра».
И вдруг — звонок в половине первого ночи.
— Алина… — голос Нины Алексеевны был хриплым. — Дарья в больнице.
— Что случилось?
— Передозировка таблетками. То ли успокоительные, то ли что-то ещё… Врачи говорят — нервный срыв. Кредиты. Она взяла частные займы.
Алина закрыла глаза. Вот он — сценарий.
Больница встретила их запахом хлорки и дешёвого кофе из автомата. Сергей сидел в коридоре, сгорбленный, будто стал меньше ростом.
— Я думал, справится, — сказал он глухо. — Я думал, если не мы — то она сама.
— Она и сама, — ответила Алина. — Только не в ту сторону.
Дарья лежала бледная, без косметики, без бравады. Просто уставшая женщина с трубкой в вене.
Сергей посмотрел на Алину:
— Я помогу ей. Но… без кредитов. Клянусь.
— Это уже твой выбор, — тихо сказала она.
И в этот момент Алина поняла странную вещь: её больше не тянет спасать. Ни его, ни Дарью, ни их семейный корабль, который всегда плыл с пробоиной по имени «сестра».
Через два месяца Алина переехала в новую квартиру. Маленькую, но свою. С широким креслом у окна и столом, где лежала новая тетрадь — без раздела «чужие обязательства».
Сергей иногда писал. Коротко. Без давления.
Однажды пришло сообщение:
«Ты была права. Я просто боялся быть плохим братом. В итоге стал плохим мужем».
Алина долго смотрела на экран.
Потом ответила:
«Ты не плохой. Ты просто не умеешь выбирать вовремя».
И отложила телефон.
— Ты довольна? — Нина Алексеевна даже не поздоровалась. — Развелась, ушла, а теперь моя дочь в психосоматике лежит. Совесть не жмёт?
Алина стояла в коридоре больницы, всё в том же сером, с облупленной краской, где сквозняк гулял между пластиковыми стульями. В руке — стакан с холодным кофе из автомата. Он давно остыл, как и её привычка оправдываться.
— Нина Алексеевна, — спокойно сказала она, — если у взрослой женщины проблемы с займами, это не потому, что я не взяла на себя её кредит.
— Конечно, тебе проще так думать. Ты же всегда всё просчитываешь. У тебя жизнь — таблица. А у неё — душа.
— Душа не берёт микрозаймы под сорок процентов в месяц.
Свекровь поджала губы. Глаза — красные, но не столько от слёз, сколько от злости.
— Серёжа из-за тебя семью потерял.
— Нет, — тихо ответила Алина. — Он семью не выбрал.
Эта фраза будто ударила в стену. Нина Алексеевна развернулась и ушла к лифту, цокая каблуками по линолеуму.
Алина села. Внутри не было ни триумфа, ни горечи. Было странное ощущение финала старого сериала, который давно перестал нравиться, но по инерции всё ещё смотришь.
Дарью выписали через неделю. Никакой романтики, никакой «перезагрузки». Просто список препаратов, консультация психиатра и гора долгов.
Сергей позвонил сам.
— Она должна почти два миллиона, — сказал он глухо. — Часть — частникам. Один уже приходил к маме домой.
— И? — Алина слушала, не перебивая.
— Я думаю продать бабушкину дачу.
Вот оно.
Та самая дача в Подмосковье, где они когда-то жарили мясо на старом мангале, где Сергей говорил: «Когда будут дети, будем сюда приезжать». Дача, оформленная на него после смерти бабушки. Формально — его собственность. Фактически — семейная память.
— Ты понимаешь, что это последнее, что у тебя есть вне долгов? — спросила Алина.
— Я понимаю, что иначе они её сожрут.
Она закрыла глаза. Всё по кругу.
— А потом что? — тихо спросила она. — Через год — новый проект? Новая яма?
— Я возьму контроль. Я буду следить.
Алина едва заметно усмехнулась.
— Ты никогда не был контролем, Серёж. Ты был подушкой безопасности.
Он замолчал.
— Ты поможешь мне с документами? — вдруг спросил он. — Ты в этом лучше разбираешься.
Вот это было почти смешно.
— Я не твой финансовый консультант, — ответила она. — Мы разведены.
— Я знаю… Просто… Ты единственный человек, кто умеет думать холодно.
— Именно поэтому я ушла.
Через две недели Алина случайно встретила Дарью в торговом центре. Та стояла у витрины с телефонами — бледная, без макияжа, в дешёвом пуховике вместо прежних брендов.
Они заметили друг друга одновременно.
Дарья подошла первой.
— Можешь не делать вид, что не видишь меня, — сказала она тихо.
— Я и не делаю.
Пауза.
— Ты выиграла, — бросила Дарья. — Разрушила семью и теперь смотришь, как мы разгребаем.
Алина посмотрела на неё внимательно. Без злобы. Почти с интересом.
— Я ничего не разрушала. Я отказалась участвовать.
— Серёжа продаёт дачу.
— Это его решение.
— Из-за меня, — с вызовом сказала Дарья. — Потому что я — его кровь.
— Именно. А я — была его выбором.
Эти слова повисли в воздухе тяжелее, чем хотелось бы.
Дарья отвела взгляд.
— Ты никогда не любила нас, — пробормотала она.
— Я любила его. Но не обязана была финансировать твоё взросление.
Дарья вдруг устало прислонилась к стене.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она хрипло. — Я правда верила, что всё получится. Что я особенная. А теперь… я просто женщина с долгами и рецептом на антидепрессанты.
Впервые в её голосе не было пафоса.
И Алина неожиданно почувствовала не злость — усталое сочувствие.
— Верить — это нормально, — сказала она. — Но за веру надо платить самой.
Они стояли напротив друг друга — две женщины, которые делили одного мужчину, но никогда не делили ответственность.
— Ты его ещё любишь? — вдруг спросила Дарья.
Алина задумалась.
— Я люблю ту версию его, которая могла выбирать. Но её больше нет.
Дарья кивнула, будто поняла.
— Он всё равно тебя не забудет.
— И я его тоже. Но этого недостаточно.
Дачу продали быстро. Деньги ушли на долги. Остаток — на лечение и «перезапуск жизни», как выразилась Нина Алексеевна.
Через месяц Сергей пришёл к Алине сам.
Без цветов. Без драматических жестов.
— Я всё закрыл, — сказал он. — Почти. Осталось немного, но справлюсь.
Она молчала.
— Я больше не хочу жить так. Между.
— Тогда не живи, — спокойно ответила она.
Он смотрел на неё долго.
— Ты бы вернулась?
Вопрос прозвучал тихо, почти безнадёжно.
Алина подошла к окну. За стеклом — вечерний город, огни, редкие машины.
— Вернуться — это не просто снова жить вместе, Серёж. Это снова взять на себя всё. А я больше не хочу быть взрослой за всех.
Он кивнул.
— Я понял это слишком поздно.
— Да, — честно сказала она.
Он не спорил.
На прощание он вдруг добавил:
— Я всё-таки выбрал. Просто выбрал не тебя.
Она посмотрела на него спокойно.
— Нет. Ты выбрал страх быть плохим братом. А это не выбор — это бегство.
Он не возразил.
И ушёл.
Вечером Алина сидела в своём кресле. В тишине. Без криков, без требований, без чужих долгов.
Телефон лежал рядом. Не звонил.
Она подумала о Сергее. О Дарье. О том, как легко люди путают любовь с обязанностью.
Иногда семья — это не про поддержку любой ценой.
Иногда семья — это умение сказать «нет» и выдержать последствия.
Она не победила. И не проиграла.
Она просто вышла из игры, где ставки были слишком высокими, а правила — всегда чужими.
И впервые за долгое время её жизнь зависела только от неё.
Конец.