— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас делаешь? — Олег швырнул на стол квитанции так, будто это были не бумажки, а доказательства её вины. — Ты мне в лицо улыбаешься, а за спиной уже чемоданы собираешь?
Ирина стояла у раковины, поджимала пальцы, чтобы не дрожали. В феврале на кухне всегда почему-то было холоднее, чем в комнате: окно тянуло сыростью, батарея шипела еле-еле, а кафель под ногами отдавал ледяной правдой. За стеклом — тёмный двор, грязный снег, разъезженные колеи, жёлтые фонари и машина соседа, которая всю зиму заводилась с третьего раза и всё равно жила.
— Я не собирала чемоданы, — сказала она. — Я просто… разговаривала со Светой.
— С кем? — Олег прищурился. — Со Светой. Ну конечно. У тебя же всё через Свету. Деньги через Свету, мозги через Свету, жизнь через Свету. Своей головы нет?
— Олег, — Ирина повернулась. — Я с тобой разговариваю сейчас. С тобой. Давай без этого.
— Без чего? Без правды? — Он ткнул пальцем в квитанцию. — Вот правда. Вот. Коммуналка. Взносы. Кредитка, которую ты “случайно” не закрыла. Интернет. Твоя рассрочка за телефон. И знаешь, что самое интересное? Платёж за садик тоже на мне. А ты у нас кто?
— Я работаю, — тихо сказала Ирина. — Ты это знаешь.
— Работаешь? — Он усмехнулся так, будто слово было смешным само по себе. — Ты два раза в неделю в пункт выдачи ходишь, это ты называешь “работаю”? И приходишь потом, как победительница, и говоришь: “Я устала”. Устала она. Да ты от чего устала?
Ирина не стала отвечать сразу. В голове крутилась одна и та же мысль: сейчас скажу — и опять будет круг. Он умеет так: подцепит нитку и распускает тебя до дыр.
— Я устала от того, — сказала она аккуратно, — что дома всё время война. Что любая фраза — повод. Что я, как на экзамене. Что ты меня проверяешь: как я стою, как я говорю, как я дышу.
— Смотри, какие слова пошли, — Олег наклонился ближе. — “Проверяешь”. “Экзамен”. А ты не думала, что если бы ты была нормальной женой, никто бы тебя не проверял?
— А нормальная жена — это какая? — Ирина почувствовала, как внутри поднимается злость, горячая, непривычная. — Та, которая молчит?
— Нормальная — это которая держит дом, — отрезал он. — Уют, еду, ребёнка, порядок. И не рассказывает подругам, что муж — плохой.
— Я не рассказывала, что ты плохой, — сказала Ирина. — Я сказала, что мне страшно.
Олег замолчал на секунду. Потом он вдруг улыбнулся — и от этой улыбки Ирина всегда холодела, потому что в ней было не тепло, а победа.
— Страшно ей… — протянул он. — Слушай, Ира. Ты хочешь устроить цирк? Давай устроим. Только помни: квартира — на двоих, да. Но платёжки — на мне. Ремонт — на мне. Всё, что тут стоит — на мне. И ты хочешь уйти? Куда? К маме? В её однушку, где она тебя будет учить жить? Или к Свете? Она тебя приютит? На сколько? На неделю?
Ирина сжала губы.
— Я не знаю, куда. Но я знаю, что так — больше не могу.
— “Не могу” она, — Олег шагнул к холодильнику, распахнул дверцу и демонстративно заглянул внутрь. — Тут пусто. Это тоже “не могу”? Или это “мне всё равно”?
— Я сегодня не успела в магазин, — сказала Ирина.
— Потому что у тебя были важные дела. — Он захлопнул дверцу. — Ладно. Я сам поем. А ты давай, продолжай изображать трагедию. Только ребёнка не трогай. Поняла? Ребёнка — не трогай. Не вздумай её настраивать.
— Я никого не настраиваю, — Ирина подняла голос. — Она всё слышит. Она ночью просыпается, когда ты кричишь. Она спрашивает, почему папа злой. Это ты её настраиваешь, Олег. Не я.
— Не смей на меня валить! — Он стукнул ладонью по столу. — Это ты меня доводишь. Ты. Своим лицом, своим молчанием, своей вечной обидой.
Ирина вдруг услышала вибрацию телефона. Где-то в комнате, на подоконнике. Она не хотела смотреть, но знала: Света обещала написать.
Олег тоже услышал. Он резко повернул голову.
— О, пошло-поехало. — Он прищурился. — Иди, отвечай. Только не делай вид, что ты у нас тут одна жертва. Жертва — это я. Я тащу это всё.
Ирина молча вытерла руки о полотенце и вышла в комнату. Телефон мигал: “Я у подъезда. Ты выходишь?”
Она прочитала и почувствовала, как у неё в груди что-то дрогнуло. Не радость, нет. Скорее — дверь, которую чуть-чуть приоткрыли. Там темно, но воздух другой.
Олег вошёл следом, будто охранник.
— Ну? — спросил он. — Кто там?
— Подруга, — сказала Ирина. — Она… приехала.
— Сюда? — Он усмехнулся. — Прямо сюда, в наш дом. Ты её звала?
Ирина посмотрела на него и вдруг подумала: он говорит “наш”, когда надо прижать. А когда надо унизить — “мой”.
— Я не звала, — сказала она. — Она сама.
— Конечно. — Он подошёл ближе. — И что ты теперь? Пойдёшь к подъезду, будешь шептаться, как школьница?
— Я выйду, — сказала Ирина. — Просто выйду. На воздух.
— На воздух… — Олег наклонился к ней так, что она почувствовала запах его одеколона и злости. — Ира. Ты не выходишь. Ты остаёшься дома. Поняла? Нечего бегать.
— Я взрослый человек, — сказала она. — Я выйду.
— Попробуй, — тихо сказал он. — Попробуй, и посмотрим, что ты потом будешь делать.
Эта фраза была произнесена без крика. Поэтому она и ударила сильнее.
Ирина взяла куртку. Руки не слушались, молния не попадала. В коридоре висели детские варежки, шарф с помпоном, который она сама вязала, когда ещё казалось, что они “как все” и “притрутся”.
Олег стоял в дверях комнаты, не мешал — и этим пугал ещё больше.
— Ты реально думаешь, — сказал он, — что у тебя есть выбор?
Ирина не ответила. Она открыла входную дверь.
И тут зазвонил домофон. Длинно, нагло, как будто человек снизу не сомневался: откроют.
Олег рванул к трубке:
— Кто?
— Это Света, — раздался бодрый голос. — Ира дома?
Олег посмотрел на Ирину так, будто сейчас при всех её разденет.
— Ира занята, — сказал он в трубку. — Не надо сюда ходить.
— Олег, — голос Светы стал спокойнее. — Я не к тебе. Я к ней. Откройте.
— Не открою, — отрезал Олег. — И вообще, вы в курсе, что это частная квартира?
Ирина подошла, вырвала трубку из его руки.
— Свет, поднимайся, — сказала она. — Я открою.
Олег попытался взять трубку обратно, но Ирина уже нажала кнопку.
Тишина в коридоре стала плотной. Олег стоял рядом, тяжёлый, раздражённый, как шкаф, который нельзя сдвинуть.
— Ты сейчас за это ответишь, — сказал он.
— Я не вещь, Олег, — произнесла Ирина. — Я не “за это”. Я человек.
— Человек… — Он усмехнулся. — Человек, который сидит у меня на шее.
— У тебя всё “у тебя”, — Ирина вдруг заговорила быстрее. — И квартира “у тебя”, и деньги “у тебя”, и жизнь “у тебя”. А я где? Я где в этом всём?
Олег не успел ответить: в дверь позвонили. Коротко, деловито.
Ирина открыла.
Света зашла, скинула сапоги, отряхнула снег с капюшона. В руках — пакет и папка. На лице — не улыбка спасательницы, а сосредоточенность человека, который приехал не жалеть, а делать.
— Привет, — сказала Света, глядя прямо на Ирину. — Ты как?
— Нормально, — Ирина выдохнула. — Заходи.
Олег стоял тут же, и Света не стала делать вид, что его нет.
— Добрый вечер, — сказала она ему ровно. — Не ожидали гостей?
— Я не люблю гостей без приглашения, — ответил Олег. — Особенно тех, кто лезет в чужую семью.
— Я не лезу, — сказала Света. — Я пришла к подруге. Это не преступление.
— Подруга, — Олег хмыкнул. — Ира, ты серьёзно? Ты сейчас устроишь это при посторонних?
— Олег, — Ирина почувствовала, как внутри снова поднимается волна. — “Посторонние” — это ты про человека, который меня держит на плаву? Ты меня дома не слышишь. Ты только при свидетелях умеешь быть нормальным.
— Я нормальный всегда, — Олег поднял подбородок. — А ты — истеричка.
Света сняла куртку, повесила на крючок, будто пришла не на бой, а в обычный вечер. Это почему-то разозлило Олега ещё сильнее.
— Ира, — сказал он, — иди на кухню. Мне надо поговорить со Светой. Наедине.
— Нет, — сказала Ирина. — Наедине — не надо.
— Ты командовать начала? — Олег резко поднял голос. — В моём доме?
Ирина устало, но чётко сказала:
— В нашем.
Пауза. Света посмотрела на Ирину так, будто в ней только что что-то включилось.
— Так, — сказала Света. — Давайте без спектакля. Олег, мне не нужно с вами разговаривать. Ире нужно собраться. На ночь она поедет ко мне. Завтра — к юристу. Всё.
Олег засмеялся коротко:
— Юристу… Вы кино насмотрелись?
— Я насмотрелась того, как женщина чахнет рядом с мужиком, который вечно прав, — спокойно сказала Света. — И я больше смотреть не хочу. Ира — поедет.
— Ира никуда не поедет, — сказал Олег, глядя на Ирину. — Потому что я сказал.
Ирина почувствовала, как язык прилип к нёбу. Внутри билось: сейчас или никогда. И она вдруг услышала свой голос — чужой, но твёрдый:
— Я поеду.
Олег шагнул к ней:
— Не смей.
— Я поеду, — повторила Ирина. — И ты меня не остановишь.
— Ты думаешь, я тебя боюсь? — Олег наклонился ближе. — Ты думаешь, если ты уйдёшь, тебе станет легче? Ты без меня… ты никто.
Света подняла папку:
— Олег, вы вот это слово “никто” любите. А я люблю документы. Ира, — она повернулась к подруге, — ты паспорт где держишь?
— В тумбочке, — автоматически сказала Ирина.
Олег резко повернулся к тумбочке, как будто хотел перекрыть доступ.
— Не трогай, — сказала Ирина.
— Это мои вещи, — сказал он.
— Паспорт — мой, — Ирина посмотрела прямо. — И свидетельство о рождении дочки — тоже не твоё.
Олег замер. А потом вдруг сказал очень тихо:
— Ты ребёнка тронешь — я тебе устрою.
Ирина сглотнула. И почти шёпотом ответила:
— Вот видишь. Вот это и есть. Я не могу так.
Света шагнула ближе к Ирине:
— Собирай самое нужное. Документы, зарядки, вещи для ребёнка. Всё остальное потом.
— Какая “потом”? — Олег взорвался. — Никакого “потом”! Никуда она не уйдёт! Это моя семья!
Ирина вдруг вспомнила мамины слова — те, что она слышала с детства: терпи, лишь бы был муж. И стало тошно. Потому что мама как будто всегда стояла рядом с Олегом, даже когда была далеко.
И, как по заказу, зазвонил телефон. На экране — “Мама”.
Олег увидел и кивнул, как будто это подтверждало его правоту.
— Давай, — сказал он. — Позвони своей матери. Пусть она тебе объяснит, что ты творишь.
Ирина ответила. Громкую связь она включать не стала, но мама сама говорила так, будто у неё в руках мегафон.
— Ира, что у вас там? — голос Елены Петровны был напряжённый. — Мне Олег звонил, сказал, ты опять устроила истерику.
— Мама, — сказала Ирина, — я ухожу на ночь к Свете.
— К Свете? — Елена Петровна резко выдохнула. — Ты с ума сошла? Это что за детский сад? Ты замужняя женщина, у тебя ребёнок. Ты куда пойдёшь?
— Мама, мне плохо, — сказала Ирина. — Мне страшно.
— Страшно ей… — Елена Петровна будто фыркнула. — А мне страшно, что ты останешься без крыши. Ты понимаешь вообще, что вы квартиру можете потерять, если начнёте эти… разборки?
Ирина закрыла глаза. Снова про квартиру. Снова про “крыша”.
— Мама, — сказала Ирина тихо, — мне не нужна “крыша”, если под ней меня унижают.
— Никто тебя не унижает, — резко сказала Елена Петровна. — Олег нормальный мужчина. Он работает, он не гуляет, он не пьёт. А ты всё выдумываешь. Ты просто избалованная.
— Я не избалованная, — Ирина почувствовала, как слёзы подступают, но голос не сорвался. — Я устала быть виноватой за всё. Я ухожу. Всё.
— Ира, — мама понизила голос, и это было ещё страшнее, — не делай глупостей. Ты знаешь, как люди будут говорить?
Ирина посмотрела на Свету. Потом на Олега. И вдруг поняла: люди всегда будут говорить. А жить — мне.
— Пусть говорят, — сказала она. — Мама, я тебя люблю, но сейчас мне нужна не лекция.
— Тебе нужен муж, — отрезала Елена Петровна.
Ирина отключила звонок.
Олег хлопнул ладонью по стене:
— Вот! Даже твоя мать понимает! А ты слушаешь эту… — он кивнул на Свету, сдержался, подбирая слова, — эту умницу.
Света спокойно сказала:
— Олег, вы бы лучше себя послушали. Как вы разговариваете? Так не разговаривают с человеком, которого любят.
— Да кто ты такая, чтобы мне рассказывать? — Олег резко повернулся к ней. — Ты не из нашей семьи.
Ирина вытащила паспорт из тумбочки. Пальцы всё ещё дрожали, но внутри было уже не только страх — было упрямство.
— Олег, — сказала она, — я заберу дочку утром. Сейчас она спит. Я не буду её будить.
— Ты никуда не пойдёшь, — сказал Олег. — Я тебя не выпущу.
Ирина подошла к входной двери и положила руку на замок.
— Ты меня держать будешь? — спросила она, глядя прямо.
Олег молчал. Он мог бы. Она знала. Но при Свете — не решался.
— Вот и всё, — сказала Света тихо. — Видите? Вы всё понимаете.
Ирина открыла дверь.
— Завтра, — сказал Олег вслед, — ты пожалеешь. Я тебе обещаю.
Ирина не обернулась. Она шла по лестнице, в подъезде пахло мокрыми куртками и кошачьим кормом. Снизу тянуло сыростью. Февраль был таким: вроде зима, а на деле — грязь, вода и холод внутри.
Света держалась рядом.
— Ты молодец, — сказала она. — Не разговаривай с ним сейчас. Вообще. Завтра — юрист. Потом — заявление. И ещё, Ира… телефон не выключай. Записывай всё, что он говорит.
— Я не хочу войны, — прошептала Ирина.
— Ты её не хочешь, — сказала Света. — А он её уже ведёт.
Они вышли на улицу. Машина Светы стояла у подъезда, на лобовом стекле — тонкая корка льда.
Ирина села, закрыла дверь и вдруг поняла, что не дышала нормально весь вечер.
— Свет, — сказала она, — а если он завтра… если он ребёнка…
— Не накручивай, — Света завела двигатель. — Мы сделаем всё правильно. Главное — спокойно и по шагам.
Ирина кивнула, но внутри всё равно звучало: он не отпустит просто так.
И пока машина выезжала со двора, Ирина смотрела на своё окно — тёмное, чужое. И думала: завтра будет хуже. Но иначе — никак.
И в этот момент телефон снова завибрировал. Сообщение от Олега: “Вернёшься — поговорим нормально. Не вернёшься — ты сама выбрала.”
Ирина прочитала и впервые не почувствовала привычной вины. Только усталость — и странную ясность.
— Поехали, — сказала она. — Завтра.
Света кивнула и прибавила газ, а Ирина поймала себя на мысли: если я сейчас выдержу ночь, я выдержу и дальше.
И эта мысль, сухая и упрямая, незаметно перетекла в утро — в тот самый завтрашний день, когда слова уже не будут словами, а станут действиями.
— Ты спала вообще? — Света поставила кружку на стол. В её кухне было тепло: батареи жарили по-настоящему, на подоконнике стояли герани, а на стуле висела детская куртка — будто место заранее приготовили.
— Чуть-чуть, — Ирина потерла лицо. — Я всё время слушала телефон. Как будто он сейчас позвонит и… и всё рухнет.
— Он позвонит, — сказала Света. — Но не ты рухнешь. Он будет давить. Ты — держишься. Договорились?
Ирина кивнула. На столе лежала папка. Света открыла её и стала доставать листы, как хирург инструменты.
— Смотри. Первый шаг: консультация. Второй: заявление о разводе. Третий: временные меры по ребёнку, чтобы он не устроил цирк. Четвёртый: если будут угрозы — фиксируем. Пятое: вещи. Всё.
— “Временные меры”… — Ирина повторила, как будто пробовала слова на вкус. — Это звучит как будто я чужая в своей жизни.
— А ты и была чужая, — спокойно сказала Света. — Ты там жила как гость. Теперь будешь как хозяйка. Только не в квартире дело.
Ирина хотела улыбнуться, но в этот момент телефон зазвонил. Олег. Она замерла.
— Не бойся, — сказала Света. — Включай запись.
Ирина нажала и ответила.
— Да.
— Ты где? — голос Олега был сладкий, слишком ровный. — Ты уже наигралась?
— Я у Светы, — сказала Ирина.
— Я понял, — Олег вздохнул так, будто устал от капризного ребёнка. — Слушай. Давай без истерик. Возвращайся, поговорим нормально. Я вчера… перегнул. Бывает.
Ирина молчала. Она ждала подвоха, потому что “бывает” у него всегда заканчивалось “ты сама виновата”.
— Ира, — продолжил Олег, — я ж не зверь. Я понимаю, тебе тяжело. Ты устаёшь. Ты не справляешься. Но мы же семья.
— Семья — это когда тебя не пугают, — сказала Ирина тихо.
— Никто тебя не пугает, — в голосе Олега появилась сталь. — Ты сама себе придумала. Слушай сюда. Я сегодня отвожу ребёнка в садик. И забираю тоже я. Точка.
У Ирины внутри похолодело.
— Олег, — сказала она, — не надо. Я сама заберу.
— Ты где-то там шатаешься, — отрезал он. — Я не доверяю тебе. Ты сейчас кто? Ты сейчас непонятно кто. С подругами. Ты можешь вообще исчезнуть.
— Я не исчезну, — сказала Ирина, стараясь говорить ровно. — Я мать.
— Ты мать, пока я разрешаю, — спокойно сказал Олег. — И ещё. Если ты начнёшь свои бумажки, суды и всё это… ты останешься без денег и без жилья. Поняла? Я сделаю так, что ты пожалеешь.
Света жестом показала: “говори меньше”.
Ирина вдохнула:
— Олег, я записываю разговор. Больше угроз не надо.
Пауза. Потом Олег почти прошипел:
— Ах вот как. Записываешь. Ну-ну. Значит, война. Ты сама выбрала.
— Я выбрала жить, — сказала Ирина и отключилась.
Она сидела несколько секунд, глядя в столешницу.
— Он сказал про садик, — наконец произнесла она. — Он может…
— Он будет пытаться, — сказала Света. — Поэтому мы едем прямо сейчас. К юристу, потом — заявление. И в садик — тоже. Поговоришь с воспитателем, оставишь инструкции, кто забирает.
— Он отец, — Ирина глухо сказала. — Ему же…
— Отец — да, — Света кивнула. — Но шантаж — нет. Пошли.
В машине Ирина всё время смотрела в боковое зеркало, будто ожидала, что Олег появится сзади и перекроет дорогу. Город был серый, февральский: мокрый снег, люди в тёмных куртках, автобусы с мутными окнами, дворы как после тяжелого разговора.
У юриста было тесно. В коридоре сидели такие же женщины: кто с папкой, кто с глазами в пол.
Юрист, женщина лет сорока с прямой спиной и усталым взглядом, слушала Ирину внимательно.
— Он угрожает? — спросила она. — Есть записи?
— Да, — Ирина протянула телефон. — Вот.
— Хорошо, — сказала юрист. — Вы понимаете, что будет давление?
— Я уже понимаю, — Ирина усмехнулась без радости. — Я три года это понимаю.
— Тогда по шагам, — сказала юрист. — Развод. Параллельно — определение места проживания ребёнка. И самое важное: не вступайте в “разговоры на кухне”. Только через сообщения, только фиксируемо. И ещё. Он любит говорить “моё”?
— Очень, — сказала Ирина.
— Это типичная история, — юрист кивнула. — Документы на квартиру у вас есть?
— Копии, — сказала Света. — Я собрала.
Юрист взяла листы, посмотрела.
— Всё нормально. Права у вас есть. Вопрос — выдержите ли вы психологически. Потому что он будет делать вид, что вы предательница. И, возможно, подтянет вашу мать.
Ирина вздрогнула.
— Мама уже… — она замолчала.
— Значит, готовьтесь, — сказала юрист. — Ира, вы не обязаны объяснять взрослым людям, что вас нельзя унижать. Вы обязаны защитить себя и ребёнка.
Когда они вышли, Ирина будто стала легче на два килограмма, но в груди всё равно стучало: всё только началось.
Они поехали в садик. Ирина вошла, сняла шапку. В коридоре пахло мокрыми ботинками и компотом.
Воспитательница посмотрела на неё внимательно.
— Ирина Сергеевна, — сказала она тихо, — у вас всё в порядке?
Ирина хотела сказать “да”, но слова не лезли.
— Не очень, — призналась она. — Скажите, пожалуйста… сегодня ребёнка забираю я. И в ближайшее время — тоже я. Я оставлю заявление.
Воспитательница вздохнула:
— Папа вчера приходил. Стоял, спрашивал, во сколько вы приводите, во сколько забираете. Я сказала, что у нас порядок, что мы так не выдаём информацию… Но вы напишите официально, да. Мы всё сделаем по правилам.
Ирина вышла в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза. Он уже ходил. Он уже начал.
Телефон снова завибрировал. На этот раз — мама.
Ирина ответила, потому что знала: если не ответит, мама приедет.
— Ира, — голос Елены Петровны был взвинченным, — что ты устроила? Олег мне всё рассказал. Ты ушла, ребёнка оставила, по адвокатам побежала. Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Мама, — Ирина говорила ровно, будто читала с листа. — Я не оставила ребёнка. Я решаю вопрос так, чтобы было спокойно.
— Спокойно! — мать почти закричала. — Спокойно будет, когда ты вернёшься домой и перестанешь позорить семью. Люди уже спрашивают. Уже.
— Какие люди? — Ирина устало спросила. — Кто “люди”?
— Нормальные люди, — отрезала мать. — Соседи, родственники. Ты думаешь, это шутки? Ты останешься одна. Олег — мужик. Он найдёт себе женщину. А ты с ребёнком кому нужна?
Ирина почувствовала, как в ней поднимается глухая обида, старая, детская. Мне всегда говорили, что я “кому-то нужна”, если кто-то меня берёт.
— Мама, — сказала она, — я не товар.
— Не начинай, — мать резко вздохнула. — Я к вам сейчас приеду. Ты должна поговорить с Олегом нормально.
— Нет, — сказала Ирина. — Не надо приезжать.
— Я приеду, — упрямо сказала мать. — Это моя дочь. Я имею право.
Ирина посмотрела на Свету. Та покачала головой: “не надо встреч”.
Но Ирина вдруг поняла: если я сейчас не поставлю точку, мама будет всегда влезать и “спасать” меня обратно в эту дыру.
— Мама, — сказала Ирина тихо, но очень чётко, — если ты приедешь, я не открою. И если ты будешь давить — я перестану с тобой общаться. Не потому что я тебя не люблю. А потому что ты меня не слышишь.
В трубке повисла тишина, густая.
— Ты мне угрожаешь? — наконец сказала мать, сдавленным голосом.
— Нет, — Ирина ответила. — Я предупреждаю. Я выхожу из этого круга. Мне 34. Я больше не буду жить так, как ты считаешь правильным, если мне от этого плохо.
Мать заговорила быстро, срываясь:
— Ты неблагодарная. Я всю жизнь… Я ради тебя… А ты…
Ирина отключила. Руки тряслись.
— Ты правильно сделала, — сказала Света. — Тяжело, но правильно.
— Я как будто ей ножом, — прошептала Ирина. — Она же… она по-своему…
— По-своему — это не значит по-твоему, — ответила Света. — Поехали. Ребёнка заберём сами.
Вечером Олег прислал сообщение: “Я подам на тебя. Ты украла ребёнка.”
Ирина прочитала и почувствовала, как внутри снова поднимается страх, но теперь рядом был другой голос — голос юриста, голос Светы, и свой собственный, новый: не разговаривать на кухне.
Она набрала коротко: “Ребёнок со мной. Готова обсуждать график через юриста. Угрозы фиксирую.”
Ответ пришёл почти сразу: “Ты сама напросилась.”
На следующий день Олег действительно устроил “встречу” у подъезда. Ирина выходила со Светой, ребёнок держал Ирину за рукав.
Олег стоял у машины, улыбался так, будто это праздник.
— О, приехали, — сказал он громко. — Ира, ты уже наигралась? Дочка, иди сюда. Папа тебя заберёт.
Дочь вцепилась в Ирину сильнее.
— Пап, — тихо сказала она. — Я хочу к маме.
Олег посмотрел на ребёнка и сразу сменил тон, на ласковый, показной:
— Солнышко, папа просто хочет с тобой погулять. Пойдём? Купим тебе игрушку.
Ирина почувствовала, как её передёрнуло: покупка вместо разговора.
— Олег, — сказала она, — не здесь. Не при ребёнке. Мы договоримся о времени через…
— Через кого? — он перебил. — Через бумажки? Через адвокатшу? Ира, ты серьёзно? Ты сейчас мне будешь диктовать?
Света спокойно сказала:
— Олег, не повышайте голос. Ребёнок всё слышит.
Олег резко повернулся к Свете:
— Ты опять тут? Ты теперь у нас главный человек?
Ирина взяла дочь на руки, хотя та уже была тяжёлая.
— Мы уходим, — сказала она.
Олег шагнул ближе и заговорил тише, но так, чтобы Ирина слышала каждую букву:
— Ты думаешь, я не смогу? Я смогу. Я сделаю так, что ты будешь просить вернуться.
Ирина посмотрела на него — и вдруг поняла, что больше не боится так, как раньше. Не потому что он стал слабее. А потому что она перестала соглашаться.
— Олег, — сказала она очень спокойно, — если ты ещё раз скажешь мне что-то подобное, я пойду дальше. Не словами. Делом.
Он хотел что-то ответить, но тут из подъезда вышла соседка, та самая, которая всегда всё видит. Олег замолчал, улыбнулся соседке, будто он приличный муж.
— Добрый день, — сказал он громко. — Семейные дела.
Ирина пошла к машине Светы. Сердце колотилось так, будто оно хотело выскочить и убежать первым.
Потом был суд. Не киношный, не красивый. Тесный зал, сухие формулировки, усталые лица. Олег сидел ровно, играл спокойного, говорил “я беспокоюсь за ребёнка”, “она нестабильна”, “её подруга на неё влияет”.
Ирина слушала и внутри думала: как легко он переодевается.
И когда судья спросила:
— Ирина Сергеевна, вы можете объяснить, почему вы приняли решение о разводе?
Ирина встала. Голос сначала дрогнул, но потом выровнялся.
— Потому что я перестала узнавать себя. Потому что дома я жила в постоянном напряжении. Потому что любое слово могло стать поводом для крика. Потому что ребёнок просыпался ночью от громких голосов. И потому что угрозы стали нормой. Я не хочу, чтобы это было нормой для моей дочери.
Олег усмехнулся, но судья подняла руку:
— Не перебивайте.
Ирина продолжила:
— Я не запрещаю общение отца с ребёнком. Я хочу понятный график. Я хочу, чтобы всё было спокойно. И чтобы никто никого не запугивал.
Олег резко сказал:
— Она всё выдумывает!
Судья посмотрела на него устало:
— У нас есть записи разговоров. У нас есть переписка. Вы уверены, что “выдумывает”?
Олег побледнел. На секунду маска поехала.
После заседания мать позвонила снова. Ирина стояла у здания суда, снег хлюпал под ногами, февраль был мокрым и тяжёлым.
— Ну? — мать спросила сухо. — Довольна?
— Нет, — сказала Ирина. — Я не довольна. Мне больно. Но я иду дальше.
— Ты разрушила семью, — сказала мать.
— Семью разрушили не мои шаги, — ответила Ирина. — Семью разрушили его угрозы и моё молчание.
Мать долго молчала. Потом выдохнула:
— Я не понимаю тебя.
— Я знаю, — сказала Ирина. — Но я больше не буду жить ради того, чтобы меня “понимали”. Я буду жить так, чтобы мне не было страшно.
Мать тихо сказала:
— Ты же мне нужна…
Ирина почувствовала, как внутри что-то ломается и одновременно освобождается.
— Мама, — сказала она, — если я тебе нужна — будь рядом как мама. Не как контролёр. Не как человек, который оценивает, “как люди”. Я не буду возвращаться туда.
Мать не ответила. Связь оборвалась — или она просто положила трубку.
Через несколько недель Ирина с дочерью переехали в небольшую съёмную квартиру в пригороде: панельный дом, лифт с запахом железа, окна на пустырь и стройку. Но там было главное — тишина.
Вечером дочь сидела на полу, раскладывала карандаши в коробку.
— Мам, — сказала она вдруг, не поднимая головы, — папа теперь будет кричать меньше?
Ирина села рядом.
— Я буду делать всё, чтобы вокруг тебя было спокойно, — сказала она. — Папа будет тебя видеть. Но кричать на нас — не будет.
— А бабушка? — спросила дочь. — Она на тебя злится?
Ирина помолчала.
— Бабушка… она по-своему. Ей страшно. Она думает, что если держаться за привычное, то будет безопасно.
— А ты? — дочь подняла глаза. — Тебе не страшно?
Ирина улыбнулась — не широко, но честно.
— Страшно, — сказала она. — Но знаешь что? Я теперь не одна против страха. Я с тобой. И я за себя.
Телефон лежал на столе. Пришло сообщение от Олега: “Ты всё равно вернёшься. Там тебе не понравится.”
Ирина посмотрела на экран, потом спокойно выключила звук и положила телефон лицом вниз.
— Мам, — дочь сказала тихо, — а мы теперь дома?
Ирина оглядела кухню: дешёвые занавески, чайник, две чашки, пакет с крупой, детский рюкзак у двери. Всё простое, не идеальное. Но своё.
— Да, — сказала Ирина. — Теперь — да.
И в этот момент, впервые за долгое время, она почувствовала не победу и не радость. Она почувствовала обычную человеческую опору: утро будет, и оно не начнётся с крика.
Февраль за окном мокро дышал фонарями и снегом, но внутри было ровно. Ирина встала, выключила свет в коридоре и подумала: вот теперь пусть обороты речи закручиваются у кого угодно — я свою жизнь больше не отдам.
Конец.