— С сегодняшнего дня ни копейки больше на переводы твоей мамаше, — холодно произнесла жена и даже не посмотрела на меня. Сказала это в сторону раковины, будто обсуждала не мою мать, а протёкший кран.
Я стоял у холодильника с пакетом молока в руке и вдруг понял, что молоко капает мне на носок. Ирина всегда умела начинать утро с точного удара — без крика, без истерики. Просто как приговор.
— Доброе утро, — сказал я, ставя пакет на стол. — И тебе спасибо за тон.
— Не начинай, Лёша. Я не в настроении играть в «ты меня не так поняла». Я всё поняла правильно. За три года — более чем.
Кухня у нас обычная, панельная, с выцветшими фасадами цвета «молочный дуб», который на деле больше похож на усталую картошку. На подоконнике — два кактуса, один живой, второй — на грани философского смирения. За окном — мартовская слякоть Подольска, серое небо и машины в коричневых разводах.
— Что именно ты поняла? — спросил я, уже зная, что разговор будет длинный и неприятный.
— Что я устала оплачивать её спокойную старость, пока мы считаем копейки на кружки Машке и откладываем ремонт ванной на «когда-нибудь». И не надо делать лицо удивлённого сына. Ты прекрасно знаешь, сколько ты отправляешь ей каждый месяц.
— Это моя мать.
— А я твоя жена, — спокойно парировала Ирина. — И у нас ребёнок. И ипотека. И коммуналка, которая опять выросла. И ты не Рокфеллер, если что.
Я усмехнулся.
— Ну спасибо, что напомнила.
— Я не напоминаю. Я фиксирую факт. Ты каждый месяц переводишь ей пятнадцать тысяч. Пятнадцать, Лёша. Это половина наших продуктов. Это два месяца английского для Маши. Это наш отпуск, который мы опять «перенесли».
Я сел. Разговоры о деньгах всегда были нашими любимыми. Особенно когда денег нет.
— У неё пенсия двадцать три тысячи, — сказал я. — И лекарства. И дом в деревне, который разваливается. Ты сама видела.
— Видела. И видела, как она в прошлом году поменяла кухню. Новую. С глянцем. И телевизор — «чтобы не скучно было». За чей счёт, Лёш?
Я помолчал. Телевизор действительно был новый. Но мать тогда сказала, что взяла в рассрочку.
— Она не транжирит, — упрямо произнёс я. — Она просто… хочет жить нормально.
— А мы? — Ирина наконец повернулась ко мне. — Мы хотим жить как? С постоянным минусом? С твоими «мам, держись, я переведу»? Ты хоть раз спросил, откуда у неё берутся «внезапные» расходы? Или ты просто переводишь и закрываешь глаза?
В её голосе не было визга. Только усталость. И это раздражало сильнее.
— Ты сейчас о чём вообще?
— Я о том, что я не обязана финансировать женщину, которая считает меня временным приложением к тебе.
Вот это уже было больно.
— Она так не считает.
— Она так говорит, Лёша. Вслух. «Ты, Ириш, не обижайся, но семья — это кровь». Помнишь? Я помню. И когда я предложила ей продать этот её дом и переехать поближе, она сказала, что «в тесноте с вами она не выдержит».
— Ты драматизируешь.
— Нет. Я считаю.
Мы замолчали. За стеной кто-то включил дрель. Сосед, видимо, решил, что девять утра — прекрасное время для обновления жизни.
Я достал телефон. Привычка. В приложении банка висел перевод от вчерашнего дня — пятнадцать тысяч. С пометкой «маме».
— Ты рылась в моём телефоне? — спросил я.
— Нет. Ты сам вчера оставил его на столе. И когда пришло уведомление, я его увидела. Ничего криминального. Просто сумма.
— То есть ты теперь следишь?
— Я теперь считаю. Потому что если не я, то никто.
Я хотел сказать что-то резкое, но в голове вдруг всплыла Маша. Она вчера просила новый рюкзак — старый порвался. Я отмахнулся: «К следующей зарплате». Следующая зарплата уже была почти расписана.
— Лёш, — мягче сказала Ирина, — я не враг твоей матери. Но я не банкомат. И ты тоже. И если ты хочешь быть хорошим сыном — будь. Только не за счёт нас.
— А как? — вспыхнул я. — Бросить её? Сказать: «Извини, мам, у нас тут английский и ипотека»?
— Нет. Сказать: «Мам, давай разберёмся». Узнать, что у неё происходит. Почему ей каждый месяц не хватает. Может, там не только лекарства и крыша течёт.
Я посмотрел на неё внимательно.
— Ты на что намекаешь?
— Я ни на что не намекаю. Я просто устала чувствовать себя лишней в твоей жизни, когда речь заходит о ней. Ты сразу становишься другим. Закрытым. Жёстким. Как будто я посягаю на святыню.
— Потому что ты и посягаешь.
— Нет, Лёша. Я посягаю на нашу стабильность.
В прихожей хлопнула дверь — Маша собиралась в школу.
— Мам, где мой второй носок? — крикнула она.
— В сушилке посмотри! — ответила Ирина и снова повернулась ко мне. — Решай. Но с сегодняшнего дня — без моего молчаливого согласия. Если ты хочешь продолжать переводить — давай пересматривать бюджет. Открыто. Без тайных движений.
Слово «тайных» повисло в воздухе.
— Ты думаешь, я что-то скрываю? — тихо спросил я.
Она выдержала паузу.
— Я думаю, ты сам не всё знаешь.
Эта фраза задела сильнее всего.
Днём я поехал к матери. Без предупреждения. Электричка шла сорок минут, потом маршрутка до деревни за Щербинкой. Мартовский ветер бил в лицо, дорога размокла, сапоги утопали в грязи.
Дом стоял на краю улицы, перекошенный забор, новые пластиковые окна — контраст почти комичный. Дверь открыла сама.
— Лёшенька! — удивилась она. — Ты чего без звонка?
Мама выглядела бодро. Слишком бодро для человека, которому «не хватает на жизнь». На кухне — тот самый глянцевый гарнитур, телевизор на стене, на столе — коробка дорогих конфет.
— Просто решил заехать, — сказал я. — Поговорить.
Она насторожилась.
— Что-то случилось?
— Это я хотел спросить.
Мы сели. Она налила чай, аккуратно, как всегда. Руки у неё были сухие, с тонкими прожилками вен.
— Мам, тебе хватает денег?
— Конечно, не хватает, — привычно вздохнула она. — Пенсия смешная. Цены растут.
— А переводы? Пятнадцать тысяч каждый месяц?
Она чуть замешкалась.
— Ну, это помощь. Ты же мой сын.
— Я сын. Но я ещё муж и отец.
— И что? — в голосе появилось раздражение. — Эта твоя опять что-то сказала?
Я сжал зубы.
— Не «эта». Ирина. И она имеет право спрашивать.
— Право… — мама усмехнулась. — Три года в семье — и уже права.
— Мам.
— Что «мам»? Я вижу, как она на меня смотрит. Как будто я у вас что-то отнимаю.
— А ты не отнимаешь?
Она резко поставила чашку.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я просто пытаюсь понять. На что уходят деньги? Ты говорила — лекарства. Но я видел рецепты, там не на такие суммы.
Она отвела взгляд. И вот тут внутри меня что-то щёлкнуло.
— Мам?
— Ничего страшного, — быстро сказала она. — Просто… есть расходы.
— Какие?
Молчание затянулось. За окном залаяла собака.
— Я помогаю одному человеку, — наконец произнесла она.
— Кому?
Она посмотрела на меня так, будто я снова первоклассник.
— Сергею.
Имя ничего не сказало.
— Какому Сергею?
— Он… хороший человек. Мы познакомились в поликлинике. У него проблемы. С работой. С документами.
Я почувствовал, как кровь приливает к вискам.
— Ты переводишь ему деньги?
— Иногда. Ему тяжело.
— Мам, ты серьёзно? — голос сорвался. — Ты берёшь у меня и отдаёшь какому-то мужику?
— Не «какому-то»! — вспыхнула она. — Он меня поддерживает. Он рядом.
— Рядом? — я оглядел кухню. — А я где?
Она замолчала. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.
— Ты приезжаешь раз в месяц, — тихо сказала она. — Звонишь по расписанию. А он каждый день спрашивает, как я. Он слушает.
— И за это ты ему платишь?
— Не так! — она покраснела. — Ему просто сейчас трудно.
Я встал.
— Сколько?
— Что?
— Сколько ты ему дала?
Она опустила глаза.
— Не знаю… может, тысяч сто за год.
Мне стало холодно.
Сто тысяч. Почти вся наша «подушка безопасности», которой у нас никогда не было.
— И ты даже не подумала сказать?
— Ты бы не понял.
— А ты думаешь, я сейчас понимаю?
Она вдруг стала маленькой. Старой.
— Я не хотела быть обузой, — прошептала она. — Хотела… чтобы у меня тоже была жизнь.
Я смотрел на неё и не знал, злиться или жалеть.
— Мам, — сказал я медленно, — если этот Сергей исчезнет с твоими деньгами, ты останешься ни с чем.
— Он не исчезнет, — упрямо сказала мама, и в её голосе появилась та интонация, которой она в детстве обрывала любые мои сомнения. — Не надо делать из меня дуру, Лёша.
Я стоял посреди её новой кухни, где всё блестело, как будто жизнь действительно наладилась, и чувствовал себя не сыном, а следователем.
— Я не делаю, — ответил я. — Я пытаюсь понять, как так вышло, что ты за год отдала сто тысяч человеку, которого я даже в глаза не видел.
— Потому что ты не интересовался.
— Я переводил тебе деньги каждый месяц.
— Деньги — это не интерес, — сухо сказала она.
Фраза врезалась точно. Я даже не сразу нашёл, что ответить. За окном ветер трепал бельевую верёвку, и старое покрывало хлопало так, будто кто-то аплодировал нашему разговору.
— Где он живёт? — спросил я.
— Зачем тебе?
— Затем, что я хочу на него посмотреть.
— Ты собираешься с ним разбираться? — в её голосе мелькнул страх. — Не надо. Он нормальный.
— Нормальные мужики не берут деньги у пенсионерки.
— Он не берёт! — вспыхнула она. — Я сама предлагаю. Он сначала отказывался.
Я усмехнулся.
— Конечно.
Она резко встала.
— Если ты пришёл меня унижать, можешь уходить.
— Я пришёл спасать тебя от глупости.
— Мне шестьдесят два года, — отчеканила она. — И я сама решаю, с кем общаться.
— За свои деньги — да. Но не за мои.
Тишина стала тяжёлой. Я вдруг увидел, как она постарела. Не внешне — внутренне. Будто усталость вылезла наружу.
— Ты думаешь, мне приятно просить у тебя? — тихо сказала она. — Каждый раз писать: «Сынок, переведи, пожалуйста». Думаешь, я кайфую от этого?
— Тогда зачем?
— Потому что ты всегда переводил. И я привыкла, что ты рядом… хотя бы так.
И вот тут меня кольнуло по-настоящему.
— Мам, рядом — это не перевод.
— А что? Приезжать раз в месяц с пакетом фруктов и убегать через час?
Я хотел возразить, но не смог. В её словах была доля правды. Только правда — вещь опасная: каждый держит свою.
— Адрес, — повторил я.
Она помолчала, потом сдалась.
— Он снимает комнату в Подольске. На улице Кирова. Дом сорок два.
Я нашёл этот дом через два дня. Специально не сказал Ирине, куда иду. Сказал, что задержусь на работе.
Дом оказался старым, с облупленной штукатуркой и запахом кошек в подъезде. На третьем этаже — обшарпанная дверь без звонка. Я постучал.
Открыл мужчина лет пятидесяти пяти. Лысоватый, с аккуратной бородкой, в домашнем свитере. Взгляд — спокойный, даже слишком.
— Вы к кому? — спросил он.
— К Сергею.
— Это я.
Я шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения.
Комната была чистая. Слишком чистая для «человека с проблемами». Но мебель старая, обстановка скромная.
— Вы кто? — уже жёстче спросил он.
— Алексей. Сын Натальи Викторовны.
Он не дрогнул. Только чуть кивнул.
— Понимаю. Рано или поздно вы бы пришли.
— И что, часто вы ждёте сыновей?
— Не язвите. Садитесь.
Я остался стоять.
— Сколько она вам дала?
— Много, — спокойно ответил он. — И не только денег.
— Не надо философии. Сумму.
— Около ста двадцати тысяч. За год.
Ста двадцати. Больше, чем она призналась.
— Вы собираетесь возвращать?
Он посмотрел на меня внимательно.
— Если бы у меня были такие деньги, я бы не снимал комнату.
— То есть вы просто пользуетесь?
— Нет. Мы… вместе.
— Вместе — это когда оба вкладываются. А не когда пенсионерка спонсирует «трудности».
Он вздохнул.
— Вы думаете, я её обманываю?
— А вы нет?
Он вдруг улыбнулся.
— Вы удивитесь, но я её люблю.
Я рассмеялся. Грубо.
— Любовь за сто двадцать тысяч — звучит трогательно.
— А вы? — неожиданно спросил он. — Вы любите её? Или просто чувствуете долг?
Я замолчал. Вопрос был неприятный.
— Я её сын.
— Это не ответ.
Я почувствовал, как во мне закипает злость.
— Послушайте, если вы не прекратите тянуть из неё деньги, я…
— Что вы? — он не повысил голос. — Напишете заявление? За что? Она взрослый человек. Переводит добровольно.
Формально он был прав. И это бесило.
— Вы хотя бы работаете?
— Подрабатываю. Но у меня были проблемы. Кредиты. Развод.
— И вы решили решить их за счёт моей матери?
— Она сама предложила помочь.
— Потому что вы давили на жалость.
— А вы давите на чувство долга.
Мы смотрели друг на друга, как два человека, которые одинаково уверены в своей правоте.
— Если вы её бросите, — сказал я тихо, — она не переживёт.
— Я не собираюсь её бросать.
— Тогда докажите. Перестаньте брать деньги.
Он долго молчал.
— Хорошо, — наконец сказал он. — С этого месяца — ни копейки.
— И вернёте то, что взяли.
Он усмехнулся.
— Постепенно.
Я вышел от него с ощущением, что выиграл раунд, но не войну.
Дома Ирина встретила меня молчанием. Маша делала уроки за кухонным столом.
— Ты был у неё, — сказала Ирина, когда дочь ушла в комнату.
— Был.
— И?
Я сел напротив.
— У неё мужчина. Сергей. И она отдавала ему деньги.
Ирина не удивилась. Только кивнула.
— Я так и думала.
— Ты знала?
— Нет. Но чувствовала. Женщина не тратит столько на лекарства.
— Я с ним разговаривал. Он обещал больше не брать.
— А она?
— Она считает, что любит.
Ирина долго смотрела в окно.
— И что ты теперь будешь делать?
Я не знал. Впервые за долгое время — правда не знал.
— Наверное, перестану просто переводить. Буду помогать по-другому. Оплачивать счета напрямую. Продукты заказывать.
— А если она обидится?
— Уже обиделась.
Мы замолчали. Тишина была не такой тяжёлой, как раньше. Но спокойствия в ней тоже не было.
Через неделю мама позвонила сама.
— Лёша, — голос дрожал, — Сергей пропал.
Я закрыл глаза.
— В смысле?
— Телефон недоступен. Вещей нет. Он съехал.
И вот тут всё закрутилось быстрее, чем я ожидал.
— Мам, сколько у тебя осталось денег?
Молчание.
— Мам?
— Почти ничего, — прошептала она. — Я дала ему ещё. На «последний платёж по кредиту». Он обещал вернуть всё сразу.
Я почувствовал, как во мне что-то ломается.
— Сколько?
— Ещё пятьдесят.
Пятьдесят.
Я посмотрел на Ирину. Она стояла в дверях и слышала каждое слово.
— Мы приедем, — сказал я и отключился.
Ирина подошла ближе.
— Ну что?
— Он исчез. И забрал ещё.
Она кивнула. Без злорадства. Только усталость.
— Поедем.
В машине я думал не о деньгах. А о том, что мать сейчас сидит в своём глянцевом кухонном раю и впервые за долгое время чувствует себя не любимой женщиной, а обманутой пенсионеркой.
И самое страшное — я не знал, смогу ли я её жалеть так же, как раньше.
Когда мы подъехали к дому, я уже понимал: это финал не про деньги. Это финал про то, кто мы друг другу — когда иллюзии закончились, а жить всё равно надо дальше.
Конец.