РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Сенокос в тот год затянулся.
Погода стояла жаркая, сухая, и мужики спешили убрать траву, пока она не перестояла.
Уже неделю, от зари до зари, в лугах стоял звон кос, слышались голоса, смех, а к вечеру от усталости ныли руки и спины, но на душе было легко — год будет сытый, кормов хватит до новой травы.
Утро вставало над лугом тихое, прозрачное. Солнце только показалось из-за леса, и роса на траве горела таким чистым, алмазным светом, что глазам больно. Река вдалеке курилась легким туманом, и над водой носились чайки — белые, крикливые. Воздух, еще прохладный, пах так остро и сладко, что хотелось дышать глубоко-глубоко, не надышаться.
Таиска пришла на покос раньше всех.
Она любила эти утренние часы, когда луг еще пустой, только птицы перекликаются, да шмели гудят в цветах.
Она скинула лапти, прошлась босиком по росе, оставляя темные следы на серебристой траве. Потом взяла грабли и принялась за работу — ворошить сено, разложенное с вечера.
Работа спорилась. Она сгребала душистую траву в валки, напевала что-то простенькое, без слов, просто мелодию, которую подхватила у птиц. Солнце поднималось выше, припекало плечи, и она скинула платок, подставив голову теплу. Волосы ее, русые, волнистые, рассыпались по спине, и ветерок играл ими, путал.
К середине утра луг наполнился народом. Мужики выходили с косами, бабы с граблями, ребятишки бегали меж копен, ловили кузнечиков. Гомон стоял над лугом, и Таиска, вся в работе, раскрасневшаяся, улыбалась каждому встречному.
А на нее заглядывались. Давно уже мужики деревенские приметили, что Куприяновская дурочка выросла в ладную, статную девку. Фигурка под тонкой рубахой — хоть и залатана, хоть и бедная одежонка, а видно: грудь высокая, талия тонкая, ноги длинные, босые, в траве по колено. Лицо чистое, глаза зеленые, как трава, и улыбка светлая, словно у иконы.
Молодые парни, холостые, стеснялись подойти — боялись, что засмеют: с убогой, мол, связался.
А женатые, те постарше, поглядывали украдкой. Иван Петрович, кузнец, мужик уже за сорок, женатый, отец троих детей, остановил косу, глядя, как Таиска нагибается, сгребая сено, как рубаха обтягивает спину, как волосы падают на лицо.
Вздохнул тяжело, отвел глаза, перекрестился на всякий случай. Другой, Семен, сосед Куприяновых, тоже поглядывал, облизывая пересохшие губы.
Мысли у мужиков были нехорошие, греховные, и они знали это, но отвести взгляд сил не хватало. Таиска была как чистый родник — хотелось напиться, хоть и понимал, что нельзя, грех.
Жены их все видели. Бабы на покосе глазастые, все примечают. Переглядывались между собой, шептались, кивая в сторону Таиски.
— Гляди, гляди, как вылупились, срам один, — говорила одна, высокая, худая, с поджатыми губами.
— А она и рада стараться, — отвечала другая, круглолицая, с злым прищуром. — Ходит тут, вертится, глаза строит. Дура дурой, а туда же, мужиков завлекать.
— Да она не строит, — вступалась третья, помоложе. — Она ж блаженная, не понимает ничего. Чего на нее грешить?
— Не понимает? — зло шипела первая. — Все они понимают. Природа свое возьмет. Ты глянь, как вырядилась — рубаха тонкая, все видать. Бесстыжая.
Таиска не слышала этих разговоров. Она видела, что на нее смотрят, и улыбалась в ответ, думая, что люди добрые, радуются вместе с ней солнцу и работе. Она подошла к речке, зачерпнула воды, напилась из ковша и, подняв голову, встретилась взглядом с Семеном. Тот стоял у копны и смотрел на нее так странно, что Таиска на миг замерла. Но потом улыбнулась ему светло и пошла дальше, к своей работе.
Самая бойкая из баб, Верка, полная, грузная, с красным от жары лицом, бросила грабли прямо в сено и решительно направилась к Ивану Куприянову. Тот как раз точил косу, сидя на корточках у реки.
— Иван! — окликнула она громко, подходя. Голос у нее был низкий, грудной, властный.
Иван поднял голову, нахмурился.
— Чего тебе, Вера?
Верка подошла вплотную, уперла руки в бока. От нее пахло потом и сеном, платок съехал на затылок, мокрые волосы прилипли ко лбу.
— Ты бы присматривал, Иван, за своей дочерью, — начала она с наездом. — Мужикам глазки строит. Моему тоже. Не гоже так делать.
Иван крякнул, отложил косу, встал. Сверху вниз глянул на Верку.
— Чего мелешь? Какие глазки? Она ж убогая, не понимает ничего.
— А ты думаешь, убогая — значит, не баба? — Верка ткнула пальцем в сторону луга, где Таиска, склонившись, сгребала сено. — Ты глянь, как она ходит, как гнется. Мужики уж который день слюни пускают. И мой, Семен, тоже. Я все вижу! Ты, отец, должен дочь в узде держать, а не распускать!
Иван побагровел. Не то от стыда, не то от злости. Сжал кулаки, но сдержался. Верка — баба языкастая, с ней связываться себе дороже. Да и правды в ее словах было больше, чем хотелось бы признать. Он сам замечал, как мужики поглядывают на Таиску. И самому ему было не по себе от этого.
— Ладно, — буркнул он. — Разберусь. Иди работай.
Верка хотела еще что-то сказать, но взглянула в сторону Таиски. Та стояла среди луга, подняв голову к солнцу, и улыбалась. В руках у нее был букет полевых цветов — ромашек, клевера, колокольчиков. Она что-то шептала им, гладила лепестки, и лицо ее было таким светлым, таким не от мира сего, что у Верки вдруг пропал весь запал. Махнула рукой, плюнула под ноги и пошла к своим граблям, бормоча под нос:
— Свят, свят, свят... И чего к ней привязалась? Дура она и есть дура. А мужики... кобели, прости Господи.
День катился к вечеру. Солнце уже не пекло, а ласково золотило луга, тени стали длинными, прохладными. Косцы собирали инструмент, бабы увязывали грабли, кричали на ребятишек. Таиска, усталая, но счастливая, сидела на копне, смотрела, как за рекой садится солнце. Небо на западе горело алым и розовым, облака вытянулись в длинные перья, и над лугом плыл густой, медовый запах скошенной травы.
Домой возвращались на телегах. Таиска ехала, свесив ноги, сжимая в руках засохший уже букет. Сашка с Петькой дремали рядом, привалившись друг к другу. Иван сидел на передке, хмурый, молчал. Нюра поглядывала на него, но не спрашивала — знала: если надо, сам скажет.
Дома, когда стемнело и все поужинали, Иван позвал Таиску. Та подошла к нему, сияя улыбкой, готовая обнять, но он остановил ее жестом.
— Сядь, — сказал строго.
Таиска села на лавку, сложила руки на коленях, преданно глядя на отца.
— Ты чего на покосе делала? — спросил Иван, глядя в сторону.
— Работала, тятя. Сгребала сено. Песни пела, — ответила Таиска радостно. — Хорошо так, тепло. Птички пели, а я им подпевала.
— А мужикам чего улыбалась? — голос Ивана стал жестче.
Таиска удивилась:
— Всем улыбалась, тятя. Они же добрые. Семен дядя на меня смотрел, я ему улыбнулась. А что?
Иван крякнул, потер лоб. Как ей объяснить? Она же не понимает.
— Ты, это... — он запнулся, подбирая слова. — Ты с мужиками не заигрывай. Не гляди на них так. И не улыбайся. Поняла?
Таиска смотрела на него с недоумением. Глаза ее, чистые и ясные, не понимали, в чем вина.
— А как глядеть, тятя? Они же люди. Я всем рада. Чем я им плохое сделала?
Иван стукнул кулаком по столу. Нюра вздрогнула, но головы не подняла, только ниже опустила.
— Сказано — не улыбайся! — рявкнул он. — Будешь мужикам улыбаться — засватают, увезут, будешь в чужих людях жить, может, еще и бить будут. Поняла?
Таиска заморгала. В ее голове эти слова укладывались с трудом. Как можно бить за улыбку? И зачем ей в чужие люди? Ей и здесь хорошо.
— Я не хочу в чужие люди, — сказала она тихо. — Я тут хочу, с вами. С тятенькой, с маманей, с Сашкой, с Петькой. Я никому улыбаться не буду, если ты велишь. Только вам.
Она встала и подошла к отцу, протянула руки, чтобы обнять. Иван дернулся, отстранился, встал из-за стола.
— Иди спать, — буркнул он и вышел во двор.
Нюра подняла голову. Взглянула на дочь. Глаза у Нюры были усталые, пустые. Она хотела что-то сказать, но только вздохнула и снова уткнулась в шитье.
Таиска постояла, глядя на мать, потом подошла к ней, прижалась щекой к плечу.
— Маманя, а почему тятя сердитый?
Нюра молчала. Только рука ее на миг замерла, потом снова задвигалась иглой.
— Я ничего плохого не делала, маманя. Я только радовалась. Солнышку радовалась, травке, птичкам. Разве нельзя?
Нюра вздохнула, но не ответила. Таиска поцеловала ее в плечо и пошла на свой сундук. Легла, свернулась калачиком, глядя в темное окно. За окном светила луна, полная, круглая, и звезды горели ярко-ярко. Слышно было, как вдалеке лают собаки, как где-то у реки поет соловей — заливается, щелкает, рассыпает трели.
Таиска прислушалась к соловью и улыбнулась. Забыла уже про строгий отцовский голос. Думала о том, как хорошо петь умеет птичка, как сладко пахнет сено, какое небо глубокое, звездное. И на душе у нее снова было светло и покойно.
— Спасибо тебе, соловушка, — прошептала она в темноту. — Спой еще, я послушаю.
И соловей пел, пел долго, до самой полуночи, а Таиска слушала его, пока сон не сомкнул ее чистое, светлое сердце.
Глава 5. Ручей
День клонился к полудню, и жара стала совсем невыносимой. Солнце стояло в зените и палило немилосердно, так что воздух над лугом дрожал и переливался, будто живой. Трава, скошенная с утра, уже подсохла и пахла так густо и сладко, что голова кружилась. Вдали, у леса, маревом струился зной, и лес казался синим, призрачным, словно нарисованным на небе.
Таиска сгребала сено вместе с матерью. Руки ее давно устали, ладони натерли мозоли, но она не жаловалась — работала и улыбалась, то и дело поглядывая на небо, где жаворонки заливались своей бесконечной песней. Пот градом катил по лицу, волосы прилипли ко лбу и щекам, рубаха взмокла на спине.
Нюра разогнулась, вытерла пот рукавом, огляделась. Иван косил неподалеку, коса в его руках ходила широко и ровно, трава ложилась рядами. Бабы и мужики работали кто где, и над всем этим знойным миром стоял только звон кос да птичий щебет.
— Пить охота — смерть, — сказала Нюра, облизывая пересохшие губы. — Вода в туеске вся вышла.
Таиска встрепенулась:
— Маманя, а далеко ручей? Я сбегаю! Я вам свежей водички принесу, холодненькой!
Нюра махнула рукой в сторону леса:
— Вон там, за полем, у опушки. Видишь, где ивняк густой? Там ручей. Только далеко, устанешь.
— Не устану! — Таиска уже подхватила пустой туесок и, босая, побежала по меже, через поле.
Нюра посмотрела ей вслед и покачала головой. Легкая, как птичка, словно и не было целого дня работы. Только пятки замелькали.
Поле, по которому бежала Таиска, было широкое, бескрайнее. Рожь уже налилась, колосья клонились к земле, тяжелые, золотистые. Васильки синели меж стеблей, и Таиска на бегу срывала их, кидала в туесок — маме, пусть порадуется. Кузнечики брызгали из-под ног, стрекотали, и этот стрекот сливался с пением жаворонков в один радостный гимн дню.
Чем ближе к лесу, тем прохладнее становился воздух. Опушка встретила ее тенью и запахом прелых листьев, грибов и еще чего-то лесного, таинственного. Таиска прибавила шагу — услышала журчание. Ручей журчал негромко, ласково, перекатываясь через камни и корни.
Она нашла его быстро — он вился меж кустов ольхи и черемухи, узкий, но быстрый, вода в нем была темная от торфа, но чистая, холодная. Таиска присела на корточки, зачерпнула ладонями, напилась. Вода обожгла горло ледяной свежестью, и она зажмурилась от удовольствия. Потом умылась, ополоснула руки до локтей, чувствуя, как уходит жара и усталость.
Набрав полный туес, она хотела уже бежать обратно, но услышала хруст. Ветка под чьей-то ногой переломилась громко, отчетливо. Таиска подняла голову.
Из кустов вышел Семен. Тот самый Семен, муж Верки, что вчера скандалила на покосе. Он огляделся по сторонам быстро, тревожно, будто боялся, что увидят. Потом увидел Таиску, и лицо его изменилось — стало каким-то другим, мягким, даже ласковым.
Он подошел ближе, присел рядом с ней на корточки.
— Здравствуй, Таиска! — сказал он негромко, почти шепотом.
Таиска заулыбалась ему светло и радостно. Она совсем забыла строгий отцовский наказ. Перед ней был знакомый человек, дядя Семен, сосед. Она его знала с детства, он всегда давал им с братьями леденцы на ярмарке. Разве можно ему не улыбнуться?
— Здравствуйте, дядя Семен, — ответила она звонко. — А я водички набрала родителям. Жарко очень, пить хотят.
Семен оглянулся еще раз, прислушался. Потом снова повернулся к ней, и взгляд его упал на мокрую рубаху, прилипшую к телу, на босые ноги, на влажные волосы, обрамляющие чистое, ангельское лицо.
— Таиска, — сказал он тихо, почти умоляюще. — А пойдем со мной. Я там цветы знаю... красивые такие, лазоревые. Тебе понравятся. Покажу?
Он взял ее за руку. Рука у него была горячая, шершавая, слегка дрожала.
Таиска засияла:
— Цветы? Лазоревые? Ой, пойдемте, дядя Семен! Я очень люблю цветы!
Она вскочила, готовая бежать хоть на край света за красивыми цветами. Семен снова оглянулся и повел ее вглубь леса, подальше от опушки, от людей, от ручья. Таиска шла за ним доверчиво, радостно, глядя по сторонам в поисках цветов.
— А скоро цветы? — спрашивала она, перешагивая через корни.
— Скоро, скоро, — бормотал Семен, убыстряя шаг. — Потерпи немножко.
Он выбрал место — небольшую поляну, густо заросшую папоротником, скрытую от посторонних глаз густым орешником. Солнце сюда пробивалось редкими пятнами, и воздух был влажный, тяжелый.
— Здесь, — сказал он, останавливаясь. И вдруг, неожиданно, обнял ее, прижал к себе крепко, жадно.
Таиска удивилась, но не испугалась. Она подумала, что это такая игра, что дядя Семен добрый и просто хочет показать ей свою ласку. Она подняла на него свои зеленые глаза, чистые, ясные, как вода в ручье, и улыбнулась.
— А где же цветы, дядя Семен? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Я не вижу лазоревых.
— Потом, потом, — шептал он, глядя на ее губы. — Потерпи маленько...
И он поцеловал ее. Прямо в губы, долгим, жадным поцелуем. Таиска замерла. Поцелуй был странный, не такой, как мама целует на ночь. От него по телу разлилось что-то непонятное, тревожное, но она все равно не испугалась. Дядя Семен же добрый, он плохого не сделает.
Он оторвался от ее губ и задышал тяжело, часто. Руки его, горячие и нетерпеливые, скользнули по ее спине, ниже, потом ощупали грудь, высокую, девичью, туго обтянутую мокрой рубахой. Он зажмурился от удовольствия, прижался к ней всем телом.
— Хорошая ты... сладкая... — бормотал он, гладя ее бедра.
Таиска стояла неподвижно, не понимая, что происходит. Ей было странно, но не страшно. Она ждала цветов, а дядя Семен почему-то не показывал их, а только трогал ее и дышал тяжело.
И вдруг — хруст. Совсем рядом, за кустами орешника, громко хрустнула ветка. Кто-то шел.
Семен подскочил, как ужаленный. Лицо его исказилось страхом, глаза заметались. Он оттолкнул Таиску так резко, что она чуть не упала, и, не сказав ни слова, бросился в противоположную сторону, в самую чащу, ломая кусты, пригибаясь, убегая, как затравленный заяц.
Таиска осталась одна. Стояла посреди поляны, озиралась по сторонам и все еще искала глазами цветы. Никаких лазоревых цветов не было. Только папоротник да крапива.
Из кустов вышел человек. Высокий, широкоплечий, с ружьем за плечом. Одет по-охотничьи — в посконную рубаху, темные порты, сапоги. Лицо хмурое, небритое, в густой щетине, волосы с проседью, глаза серые, усталые, с глубокими морщинами у рта. Он смотрел на Таиску строго, настороженно.
Это был Назар. Жил он в тайге, в избушке у дальнего озера, третий год уже. Бирюком жил, один. В деревню почти не выходил, только когда соль или патроны кончались. Прошлое у него было тяжелое — жену схоронил, детей Бог не дал, и с тех пор не мог он среди людей жить, тяготило его людское многоголосье, людское счастье.
— Ты чего здесь делаешь? — спросил он грубо, оглядывая поляну. Взгляд его цепко ощупывал кусты, ища того, кто только что был здесь.
Таиска улыбнулась ему. Так же светло, как всем.
— Я ищу цветы, — ответила она просто. — Дядька Семен хотел мне показать лазоревые цветы, привел меня сюда, а потом убежал. А цветов нет. Может, он ошибся?
Назар нахмурился еще больше. Оглянулся, прислушался. Где-то в чаще трещали кусты — удалялся Семен. Назар все понял. Знал он этого Семена — мужик бабник, хоть и женатый, давно за ним водится. А тут... на убогую позарился.
Сжались кулаки у Назара, желваки заходили на скулах. Плюнуть бы, догнать да врезать как следует, но девчонка тут одна, нельзя бросать.
— Возвращайся обратно, дивчина, — сказал он негромко, стараясь смягчить голос. — Нет здесь цветов. Обманул тебя тот мужик.
— Обманул? — Таиска удивилась. — А зачем?
Назар не ответил. Смотрел на нее — стоит перед ним ангел во плоти, глаза чистые, невинные, ничего не понимает. И такая жалость вдруг поднялась в его груди, давно забытая, почти умершая. Жена его, покойница, тоже была светлая, добрая. Похожа чем-то.
— Пойдем, — сказал он мягче. — Я провожу тебя к отцу. Где они?
— Там, на покосе, — Таиска махнула рукой. — Я водичку родителям несла, а туесок у ручья оставила.
— Найдем твой туесок, — кивнул Назар.
Он повел ее через лес, шагая позади, подталкивая легонько в спину, когда она останавливалась поглазеть на бабочку или послушать птицу. На опушке нашли туесок с водой, и Назар понес его сам.
Вышли из леса в поле. Солнце палило немилосердно, но из леса тянуло прохладой, и Таиска щурилась на свету. Вдали, на лугу, виднелись люди — копошились, сгребали сено.
Назар довел ее почти до самого покоса, где работали Куприяновы. Иван увидел дочь с незнакомым мужиком, нахмурился, бросил грабли, пошел навстречу.
— Тятя! — закричала Таиска, замахала рукой. — Я водички принесла! Холодненькой!
Иван подошел, взял туесок, глянул на Назара вопросительно.
— Спасибо, что проводил, — сказал он хмуро. — А чего случилось-то?
Назар не ответил. Повернулся и зашагал в сторону, туда, где работал Семен с женой Веркой. Шел широко, размашисто, и лицо его было чернее тучи.
Семен увидел его издалека. Побледнел, засуетился, хотел отойти, сделать вид, что не замечает, но ноги не слушались. Спрятаться негде — луг открытый. Стоял и мял в руках грабли, опустив голову.
Назар подошел вплотную. Верка, увидев его, раскрыла рот, чтобы спросить чего, но взглянула в лицо и попятилась. Страшное было лицо — перекошенное, с побелевшими губами.
Не говоря ни слова, Назар размахнулся и ударил Семена в лицо. Кулак у него был тяжелый, привычный к топору и ружью. Семен мешком завалился на землю, взвыл, закрывая лицо руками.
— Ты чего?! — заорала Верка, кидаясь к мужу. — Ты чего делаешь, ирод?!
— Спроси у него, чего делал, — бросил Назар, сплевывая под ноги. И, не оглядываясь, пошел прочь, к лесу.
Верка дернулась было за ним, но взглянула на его широкую спину, на ружье за плечами, и осеклась. Притихла. Только потом накинулась на мужа, трясущегося, с разбитой губой:
— Чего ты опять натворил, пень старый?! Говори! С кем связался?!
Семен молчал, утирал кровь рукавом, отводил глаза.
А Таиска стояла у копны, пила воду из туеска, который принесла, и смотрела на все это с недоумением. Почему дядя Назар ударил дядю Семена? За что? Он же добрый, он цветы хотел показать. Правда, цветов так и не показал. Может, забыл?
— Тятя, — спросила она у Ивана, который подошел и молча смотрел в сторону леса, где скрылся Назар. — А почему дядя Назар сердитый? И дядя Семен убежал. А цветы мне так и не показали.
Иван взглянул на дочь. Долгим, тяжелым взглядом. Вздохнул.
— Забудь, — сказал он глухо. — Никаких цветов там нет. Работай давай.
Таиска пожала плечами, улыбнулась и побежала к матери — помогать сгребать сено. А вечером, когда солнце село за лес и на небе зажглись первые звезды, она сидела на завалинке и смотрела вдаль, туда, где за лесом терялся ручей. Вспоминала, как дядя Семен целовал ее. Странный был поцелуй. Не такой, как у мамы.
— Таиска, спать иди, — позвала Нюра из избы.
— Иду, маманя.
Она встала, вздохнула и пошла в дом. А в лесу, за полем, ухал филин и перекликались ночные птицы. Назар сидел у костра возле своей избушки и смотрел на огонь. Думал о том, что видел сегодня — чистые глаза, доверчивую улыбку, ангельское лицо. И о том, что такие, как Семен, этот свет топчут, гадят, не думая. Вспомнил свою покойницу, вздохнул тяжело и подкинул дров в костер.
А Таиска уже спала на своем сундуке, свернувшись калачиком, и во сне улыбалась. Снились ей лазоревые цветы, целое поле, и она бежала по ним босиком, и было ей светло и радостно.
Глава 6. Утро после грозы
Ночь прошла тревожно. Луна пряталась за облаками, и темень стояла такая, что хоть глаз выколи. Ветер к утру поднялся, зашумел в вершинах берез, погнал по небу рваные тучи. Где-то далеко за лесом ворчал гром, но гроза так и не пришла — ушла стороной, только воздух напитала влагой и тревогой.
Таиска спала крепко, без сновидений. Ее чистая душа не ведала страха, и даже после всего, что случилось у ручья, она проснулась с той же светлой улыбкой, с какой и засыпала. Первое, что она услышала, открыв глаза, — птичий щебет за окном. Синицы перекликались звонко, радостно, и где-то далеко, на пруду, гоготали гуси.
Она вскочила с сундука, наскоро умылась из рукомойника, натянула свой старенький сарафан и выбежала на крыльцо.
Утро встречало ее прохладой и запахом мокрой травы. Ночью все-таки прошел дождик — легкий, быстрый, он прибил пыль, освежил листву, и теперь каждая травинка, каждый листок сверкал на солнце алмазной россыпью. Солнце только поднималось из-за леса, огромное, красное, и тянуло к земле свои первые лучи. Они скользили по верхушкам деревьев, по крышам изб, по зеркальной глади пруда, и мир просыпался медленно, нехотя, сладко потягиваясь после ночной прохлады.
Таиска глубоко вдохнула, зажмурилась от счастья и побежала на огород — проведать грядки, которые полола вчера. Ноги ее сразу намокли от росы, но она не замечала холода. Она любила это чувство — босиком по мокрой траве, когда ступни горят после первого холодка, а потом привыкают и становится тепло.
В избе еще спали. Нюра встала затемно, подоила корову, управилась по хозяйству и теперь гремела чугунками, собирая завтрак. Иван тоже поднялся, но ходил хмурый, неразговорчивый. Сашка с Петькой еще дрыхли на полатях, раскинув руки и ноги, как лягушата.
— Таиска! — крикнула Нюра в окно. — Иди картошку чистить!
— Иду, маманя! — откликнулась та и побежала в избу, на ходу срывая травинку и засовывая ее в рот.
А в деревне уже кипело. Новости разносятся быстро, а такие, как вчерашняя, — со скоростью ветра. Бабы собрались у колодца, и языки их работали не хуже помельничных крыльев.
— Ты слышала? — говорила одна, толстая, краснощекая, налегая на коромысло. — Семена-то Назар избил. В кровь разбил, говорят.
— Да ну?! — ахала вторая, худющая, с острым носом. — За что?
— А ты не знаешь? За Таиску Куприянову. Застал он их в лесу-то. Семен, ирод, девку в лес завел, пользоваться хотел, а Назар помешал.
— Господи Иисусе! — та перекрестилась. — И что, успел?
— Да что ты! Назар не дал. Прогнал его, а девку к отцу отвел. А потом Семену и врезал. Верка, говорят, орала на весь луг, а Семен молчал, только кровь утирал.
— А Таиска-то что?
— А что Таиска? Дура дурой. Говорят, улыбалась и про цветы спрашивала. Ничего не поняла, бедная.
— Ох, грех-то какой! — вздыхала худая. — А Верка теперь что?
— А что Верка? Злая, как собака. На мужа орет, на Таиску грозится. Говорит, это она его окрутила, сама, мол, на шею вешалась.
— Да что ты! — всплеснула руками толстая. — Да она же дите малое умом. Какое там окрутила?
— А что с нас возьмешь? — философски заметила худая. — Люди злы. Им бы кого обвинить, лишь бы себя обелить.
Верка и правда ходила злая. Утром она вышла во двор и увидела мужа — сидит на крыльце, опухший, с разбитой губой и синяком под глазом. Взглянула и зашлась криком:
— Ирод! Чтоб ты сдох, пень старый! На кого позарился, на убогую! Мало тебе меня, мало? Так теперь по лесам за дурами бегать?!
Семен молчал, только отворачивался. Стыдно было. И больно. И страшно — Назар просто так не отстанет, если что. Мужик он суровый, таежный, с ним шутки плохи.
— Молчишь?! — не унималась Верка. — А она, дура, улыбается небось и не понимает, что из-за нее люди страдают. Чтоб ей пусто было!
Она схватила ведро и пошла к колодцу, кипя от злости. А по дороге встречала баб, которые смотрели на нее с любопытством и осуждением, и злость ее только росла.
Таиска же ничего этого не знала. Она сидела на завалинке, чистила картошку, смотрела, как куры роются в пыли, и тихонько напевала. Напевала ту самую мелодию, что вчера слышала от жаворонка. Выходило у нее складно, хоть и без слов.
Из избы вышел Иван. Остановился, посмотрел на дочь. Хотел что-то сказать, да не знал, как начать. Вчера Назар ему все рассказал коротко, но ясно: Семен девку в лес завел, пользоваться хотел. Иван тогда чуть не побежал добивать Семена сам, но Нюра удержала: «Не позорься, люди и так судачат». Всю ночь он не спал, ворочался. Думал, как жить дальше. Дочь — дура, этого не отнимешь. Но она — девка, молодая, красивая. Мужики на нее глаза пялят. И что делать? Век ее в избе держать? Не вырастешь ведь.
— Таиска, — позвал он.
Та подняла голову, улыбнулась:
— Чего, тятя?
— Ты... — он запнулся. — Ты в лес одна больше не ходи. Поняла? Если за водой или еще за чем, мать скажешь. Или меня позовешь.
— А чего, тятя? — удивилась Таиска. — Там же красиво! Птички поют, ручей журчит.
— Красиво, — согласился Иван хмуро. — Но нельзя. Мало ли зверья всякого. Волки там, медведи.
Таиска засмеялась звонко, по-детски:
— Волки? Тятя, какие волки? Там же дядя Семен цветы хотел показать, а не волки. Только он убежал чего-то. Может, волка испугался?
Иван крякнул, отвернулся. Ничего она не понимает. И слава Богу. Пусть лучше не понимает, чем поймет, от какой беды ее Назар спас.
Нюра вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Глянула на мужа, на дочь, вздохнула.
— Идите завтракать, — сказала устало. — Сашка, Петька, вставайте, лежебоки!
Завтракали молча. Иван хлебал щи, глядя в стол. Нюра подкладывала мальчишкам, поглядывала на Таиску. Та ела с аппетитом, макала хлеб в соль, улыбалась.
— Маманя, а можно я после завтрака на речку сбегаю? — спросила она. — С Сашкой и Петькой. Искупаемся. Жарко же.
Нюра взглянула на Ивана. Тот кивнул нехотя.
— Иди, — разрешила Нюра. — Только с братьями. Одной не ходи.
— Хорошо, маманя! — обрадовалась Таиска.
Речка была за околицей, в конце огородов. Туда вела тропинка через заросли крапивы и лопухов, а потом через ивняк к воде. Таиска любила это место. Там, на изгибе, где река делала поворот, был песчаный пляжик, мелко, тепло, и ивы свешивали свои ветви прямо в воду.
Она бежала впереди, Сашка с Петькой еле поспевали за ней. Солнце поднялось уже высоко, пекло немилосердно, и хотелось скорее в воду.
— Таиска, подожди! — кричал Петька, запыхавшись.
— А ты догони! — смеялась она.
На речке было пусто. Только утки плавали у противоположного берега и стрекозы носились над водой, сверкая на солнце крыльями. Таиска скинула сарафан прямо на траве и, оставшись в длинной нижней рубахе, побежала к воде. Вошла медленно, взвизгнула от холода, потом привыкла и поплыла, загребая по-собачьи. Сашка с Петькой разделись до подштанников и тоже влезли, визжа и брызгаясь.
Вода была теплая, мутноватая от глины, пахла тиной и кувшинками. Таиска ныряла, доставала со дна ракушки, бросала их в братьев. Те визжали, прятались, потом нападали на нее всей оравой. И смех стоял над речкой такой звонкий и счастливый, что даже птицы замолкали, прислушиваясь.
Наигравшись, они вылезли на берег, греться на солнце. Таиска легла на песок, закрыла глаза. Солнце жгло веки, и сквозь них виделся красный, теплый свет. Где-то высоко в небе пел жаворонок, и от этого пения на душе было так хорошо, что хотелось лежать и слушать вечность.
И вдруг она услышала шаги. Открыла глаза — по тропинке от леса шел человек. Высокий, с ружьем за плечами, с котомкой. Назар.
Таиска села, заулыбалась. Она узнала его — тот самый дядя, что вчера проводил ее от ручья и ударил Семена. Она не знала, почему он ударил, но помнила, что он был с ней ласков, не обидел.
— Дядя Назар! — крикнула она и замахала рукой.
Назар шел к речке, видно, за водой. Увидел Таиску, остановился, нахмурился было, но потом лицо его смягчилось. Подошел ближе.
— Здравствуй, дивчина, — сказал он негромко.
— Здравствуйте! — ответила она звонко. — А вы тоже купаться?
— Нет, воды набрать, — он показал на пустой туесок за спиной.
— А мы купались! — затараторила Таиска. — Тут тепло, хорошо. Песок мягкий. Идите к нам!
Сашка с Петькой настороженно смотрели на незнакомого мужика. Мать учила: чужих бояться. Но Таиска их не боялась, значит, и им не страшно.
Назар усмехнулся одними уголками губ. Редко он улыбался. Давно уже не к кому было.
— Я постою, — сказал он. — Воды наберу и пойду.
Он присел у воды, наклонился, зачерпнул туеском. Таиска подбежала к нему, присела рядом.
— А вы где живете? — спросила она.
— В лесу, — ответил Назар. — В избушке.
— А один?
— Один.
— А не скучно?
Назар помолчал. Взглянул на нее — чистые глаза, светлые, как у ребенка. И ответил:
— Привык.
— А хотите, я вам ягод наберу? — вдруг предложила Таиска. — Тут за речкой, у леса, земляники много! Я знаю где. Я всегда собираю. Вкусные!
Назар покачал головой:
— Не надо, дивчина. Спасибо.
— А я все равно наберу! — она вскочила. — Вы посидите тут, я быстро!
И, не дожидаясь ответа, побежала через речку вброд, перешла по мелководью и скрылась в кустах на том берегу. Сашка с Петькой переглянулись, пожали плечами и снова полезли в воду.
Назар остался сидеть на берегу. Смотрел на воду, на ивы, на мальчишек, плещущихся в реке. И думал. Давно он не сидел вот так, просто так, без дела. Жизнь его, после смерти жены, превратилась в одно тяжелое, бесконечное дело: охота, рыбалка, дрова, вода. И тишина. Такая густая тишина, что уши закладывало.
А тут — голоса, смех, плеск. И эта девчонка, с глазами, как лесное озеро. Светлая. Чистая. Ничего не боится, всем улыбается. И так ему вдруг стало хорошо и покойно, что он даже не заметил, как губы его сами разошлись в улыбке.
Таиска вернулась быстро. В подоле рубахи она несла целую горсть крупной, алой земляники. Подбежала к Назару, высыпала ягоды прямо ему в ладони.
— Вот! Ешьте! Сладкие!
Ягоды и правда были спелые, душистые, согретые солнцем. Назар взял одну, попробовал. Сладко, с кислинкой, тает во рту.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— А вы берите все, все! — щедро предлагала Таиска. — Я еще наберу.
— Хватит, — остановил он. — И тебе оставь. И братьям.
Он поднялся, закинул туесок за спину. Посмотрел на Таиску долгим взглядом. Хотел сказать что-то важное, но не знал, как. Наконец сказал:
— Ты, это... если что — зови. Если обидят. Я в лесу, избушка у озера. Найдешь?
— Найду! — уверенно кивнула Таиска. — А зачем обижать? Меня никто не обижает.
Назар покачал головой. Ничего ты не понимаешь, дивчина. И хорошо, что не понимаешь.
— Ну, бывай, — сказал он и пошел по тропинке к лесу.
— До свидания, дядя Назар! — крикнула Таиска. — Приходите еще! Ягод наберу!
Он не обернулся, только руку поднял в ответ. И скрылся за ивами.
Таиска постояла, глядя ему вслед, потом побежала к братьям. Те уже вылезли из воды, дрожали от холода, хотя солнце пекло.
— Пошли домой, — сказал Петька. — Мамка ругаться будет.
— Пошли, — согласилась Таиска.
Они оделись и пошли через поле, по меже. Солнце клонилось к закату, день перевалил за половину, жара спадала. Птицы пели вовсю, и ветерок шелестел в колосьях ржи. Таиска шла и думала о дяде Назаре. Какой он странный: хмурый, неразговорчивый, а глаза добрые. И землянику ел, как ребенок — брал ягодку, клал в рот и жмурился. Наверное, ему тоже хорошо было.
Вечером, когда стемнело и на небе зажглись звезды, Таиска сидела на завалинке и смотрела на лес. Там, в темноте, где-то за озером, жил тот странный человек с ружьем. И ей почему-то хотелось, чтобы он не был один. Чтобы у него тоже было тепло и светло.
— Таиска, спать! — позвала Нюра.
— Иду, маманя.
Она встала, вздохнула, пошла в избу. А над лесом взошла луна, полная, круглая, и залила все вокруг серебряным светом. И в этом свете, где-то у озера, сидел у костра Назар, смотрел на луну и думал о той странной девчонке, которая угостила его земляникой. И на душе у него было непривычно тепло, как будто кто-то зажег внутри маленький огонек.
. Продолжение следует.
Глава 3