РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Солнце только-только показалось из-за дальнего леса, тронув верхушки сосен золотом.
Над рекой еще стоял плотный, как кисель, туман, а на траве уже тяжело лежала холодная роса.
От нее ноги мгновенно становились мокрыми и чистыми, а воздух, пахнущий прелым листом и свежим молоком, был прозрачен и звонок.
— Ишь ты, гляди... Какая красивая девка все ж таки у Куприяновых, — первая баба приостановилась, опираясь на пустые ведра. — Хоть и ущербная, а глаз не отвести.
— А то! — подхватила вторая, проводив взглядом фигуру в легком сарафане. — Ангельская душа. Господь, видать, за красоту ума и лишил.
Таиска Куприянова прошла мимо, даже не обернувшись.
Да и зачем? Голоса были добрыми, не злыми.
Она вообще не помнила, чтобы на нее кричали просто так. Люди говорили, а она слушала и улыбалась в ответ, потому что утро была слишком хорошей, чтобы хмуриться.
Волосы ее, русые, с мягкой волной, рассыпались по плечам и худенькой спине.
В них запуталась тонкая паутинка, принесенная с поля, и Таиска этого даже не замечала.
Зеленые глаза ее, ясные и чистые, как вода в лесном озерце, смотрели на мир с таким доверием и радостью, что прохожие невольно замедляли шаг.
Босая, она смело ступала по мокрой траве, не боясь холода.
Каждая травинка щекотала ступню, каждая капля росы холодила кожу, и от этого хотелось смеяться.
Она гнала корову на пастбище, помахивая тонким прутиком. Пестрая буренка шла лениво, останавливаясь у каждой пышной кочки, чтобы ухватить пучок сочной зелени, и Таиска терпеливо ждала, гладя ее теплый бок.
Солнце поднималось выше, туман таял прямо на глазах, открывая знакомый до каждой тропки мир. Где-то далеко за лесом ухал пастуший рожок, перекликаясь с лаем собак.
Для Таиски каждый день был как подарок — праздник, полный света, звуков и запахов.
Пусть сарафан ее был старый, латаный-перелатаный грубой ниткой, пусть заплатка на подоле была больше самого подола — она этого не замечала.
Для нее важнее было то, как солнце греет плечи и как ветер играет в волосах.
С самого ее рождения, как только Нюра, жена Ивана Куприянова, вынесла ее на крыльцо показать соседкам, те сразу поняли: девочка не такая.
Взгляд ее был слишком открытым, слишком отрешенным от мирской суеты.
И потянулось: «блаженная», «божья», а чаще всего — «ущербная».
Девки на выданье, бывало, кидали это слово ей прямо в лицо, со смехом или с брезгливостью.
Но Таиска смотрела на них своими зеленющими глазами и улыбалась так светло, что обидчицам становилось неловко, словно они ударили котенка.
Таиска словно не слышала зла, пропуская его мимо себя, как ветер пропускает сквозь ветви сухие листья.
Проводив корову до стада на околице, она побежала домой — легкая, быстрая, как молодая козочка.
Вбежала в избу, запыхавшись, и с порога засияла улыбкой:
— Маманя, а я Радугу на пастбище отогнала! Уж она брыкалась, не хотела идти, а я отогнала!
Мать, Нюра, грузная, усталая женщина с навсегда обожженными руками, стояла у жерла печи. Длинной деревянной лопатой она ловко вынимала румяные караваи, от которых по всей избе плыл густой, сытный дух.
Нюра взглянула на дочь, на ее сияющее лицо, и коротко кивнула. Кивнула и тут же отвернулась к столу, накрывая хлеб чистым рушником.
Сказать ей было нечего.
Таиска — ее плоть и кровь, но чужая, непонятная, словно не от мира сего. И от этого на душе у матери была постоянная, ноющая тяжесь, похожая на зубную боль.
В сенях хлопнула дверь.
Вошел отец, Иван, мужик хмурый и молчаливый.
От него пахло дегтем и конским потом. Он шел во двор — смазывать колеса у телеги, готовиться к дневной езде. Таиска, забыв про обиду, кинулась к нему, раскинув руки для объятий.
— Тятя! — позвала она радостно.
Иван, не сбавляя шага, нахмурился еще больше и, чуть отстранив ее жесткой ладонью, прошел мимо. Даже не взглянул.
Только буркнул себе под нос что-то неразборчивое.
Таиска замерла на миг, но обида не успела даже зародиться в ее сердце — на полатях завозились братья.
Сашка и Петька, семилетние близнецы, одинаковые, как два яйца, продрали глаза.
Они спали вповалку, свесив с высокой лежанки босые, потрескавшиеся ноги с грязными пятками.
Мыться перед сном они, конечно, не захотели.
Отец с матерью их за это только по голове гладили — «малые же еще, устали за день», а Таиске мыться велели строго.
Братья были любимцами, рожденными после долгих лет ожидания, когда Нюра уже и не чаяла народить мужику помощников. Таиска подбежала к полатям.
— Сашка! Петька! Вставайте, со-о-олнышко уже высоко! — затараторила она, теребя их за пятки.
— Отстань, Таиска, — заныл один из них, отворачиваясь к стене.
Но она не отставала.
Любовь к этим мальчишкам была в ней какая-то материнская, жертвенная.
Она готова была отдать им все: свой кусок хлеба, свою улыбку, свою радость.
Для нее они были самыми главными людьми.
Выскочив во двор, Таиска оказалась в привычном, шумном и живом мире.
Куры, пестрые и белые, уже вовсю разгребали мусор возле крыльца, прыгали на перекладины плетня, гадя прямо на грядки с луком, что зеленел у самого порога.
В загоне надрывно блеяли овцы, требуя свежей травы.
Их голоса сливались в один жалобный хор.
Старая кобыла, опустив голову, дремала у коновязи, а рядом с ней, поджав длинные, смешные ноги, тыкался мордочкой в ее живот маленький жеребенок, отчаянно ища спасительное молоко.
Таиска подхватила пустое ведро и босиком, по меже, через густую, мокрую от росы крапиву, побежала за огород, где росла сочная трава. Она рвала ее охапками, напевая что-то себе под нос, и овцы, завидев ее фигуру, подняли еще более неистовый блеяние, толкаясь у калитки.
У будки загремела цепь.
Шарик, лохматый, немолодой пес, с шумом выскочил ей навстречу.
Он не лаял, а только радостно повизгивал и махал хвостом с такой силой, что вилял всем задом. Таиска присела на корточки, обняла его за косматую шею.
— Шарик, Шарик, хороший мой, — приговаривала она, и пес тыкался мокрым носом в ее ладони, согласно повизгивая.
Он был единственным во дворе, кто всегда, каждое утро, встречал ее вот так — без укора, без хмурости, с чистой, безоглядной радостью. Такой же чистой, как и она сама.
****
Лето в тот год стояло знойное, сухое. С самого утра солнце поднималось над деревней белым, раскаленным шаром, и уже к полудню воздух начинал дрожать и переливаться над крышами, над полем, над рекой, что лениво несла свои воды за околицей.
Земля потрескалась на огородах, трава у дорог пожухла и поседела от пыли, но в лугах, у реки, она стояла еще сочная, зеленая, высокая — там готовились к сенокосу.
В избе у Куприяновых было душно, хоть топор вешай.
Нюра настежь открыла окна, но сквозняка не было, только мелкая пыль оседала на подоконниках да мухи настырно лезли в глаза.
Пахло печеным хлебом, сушеными травами и еще чем-то кислым, прокисшим от жары.
Сашка и Петька, разомлевшие от зноя, сидели в тени под навесом и плевали сквозь щели в полу на кур, которые бродили внизу.
Куры шарахались, квохтали, но мальчишкам было весело.
— А я выше плюну! — Петька старательно набирал слюну.
— А я дальше! — не уступал Сашка.
Таиска возилась в огороде.
Полола гряды с морковью и свеклой, полола старательно, не разгибая спины, хотя пот градом катил по лицу, и волосы, мокрые, прилипали к щекам и шее.
Она давно скинула сарафан и осталась в одной длинной, домотканой рубахе, подвязанной веревкой.
Рубаха взмокла насквозь, прилипала к телу, но Таиска не замечала неудобства.
Она что-то напевала себе под нос — простенький мотив, который подхватила от птиц.
А птиц вокруг было много.
Из ближней рощи доносился переливчатый щебет, где-то высоко, в самом небе, заливался жаворонок, и его трель падала на землю серебряными каплями.
Ласточки с визгом носились над самым огородом, хватали мошек на лету, и Таиска провожала их счастливым взглядом.
Ей казалось, что они тоже радуются вместе с ней, что этот жаркий, душный день — самый лучший на свете.
Она выдернула особенно упрямую лебеду, отряхнула корни и вдруг замерла, прислушиваясь.
Где-то совсем рядом, в кустах смородины, заливался соловей. Таиска знала эту птицу.
Она часто слушала ее по вечерам, когда садилась на завалинку и смотрела, как солнце садится за лес. Соловей щелкал, рассыпал трели, и у Таиски замирало сердце от этой красоты.
— Пой, пой, — прошептала она, улыбаясь кустам. — Я тебя слушаю.
Из избы вышла Нюра, неся в руках корыто с мокрым бельем.
Глянула на дочь, на ее счастливое лицо, на грязные руки, на выбившиеся из-под подола ноги, облепленные землей, и вздохнула.
— Таиска! Иди обедать! Будет тебе копаться! — крикнула она строго.
Таиска обернулась, и лицо ее озарилось такой радостью, словно мать позвала ее на праздник.
— Иду, маманя! Иду! — она вскочила и, перепрыгивая через грядки, побежала к дому.
На ходу сорвала травинку, сунула в рот, пожевала.
Травинка пахла горьковато и свежо.
За стол садились все вместе.
Иван вернулся с поля — косил траву для овец, устал, взопрел, сел на лавку, отдуваясь.
Нюра поставила перед ним крынку холодного молока, нарезала хлеба, выложила вареную картошку, посыпанную укропом.
Сашка с Петькой тут же вцепились в картошку, обжигаясь и дуя на пальцы.
— Не балуйтесь! — прикрикнул Иван, но беззлобно. Мальчишки были его гордостью.
Таиска села с краю, на самый угол лавки.
Ей досталась картошка поменьше, и молока налили в щербатую глиняную чашку.
Она не обижалась, ела молча, только поглядывала на братьев и улыбалась.
Ей нравилось смотреть, как они едят, как сопят, как пачкают носы.
— Ну, чего лыбишься? — буркнул Петька, заметив ее взгляд.
— Ты смешной, — ответила Таиска. — У тебя усы в молоке.
Петька обиженно вытер рот рукавом.
Нюра промолчала, только переглянулась с Иваном. Тот крякнул, отвернулся.
После обеда, пока все разбрелись кто куда — Нюра мыть посуду, Иван прилег вздремнуть в тени на сеновале, мальчишки убежали на речку, — Таиска осталась одна.
Она вышла на крыльцо, постояла, жмурясь от солнца, и вдруг решительно направилась к околице. Там, за деревней, был луг, где цвели ромашки, колокольчики и еще много разных цветов, названий которых она не знала.
Она любила приходить туда, ложиться в траву и смотреть в небо.
Небо было высокое, выгоревшее от жары, почти белое у горизонта и густо-синее в самой вышине.
По нему медленно плыли редкие облака, похожие на комья взбитой шерсти.
Таиска лежала, раскинув руки, и слушала.
Трещали кузнечики, где-то далеко звенела косилка, слышались голоса деревенских баб, идущих с граблями, а над головой, в синеве, заливался все тот же жаворонок.
— Как хорошо-то, — прошептала она и закрыла глаза.
Ей вспомнилось, как мать иногда рассказывала про то, как они с отцом познакомились.
Про ярмарку, про пряники, про алую ленту.
Таиска любила эту историю.
В ее голове она рисовалась яркими картинками: много людей, весело, солнце, отец молодой и красивый, мать румяная, в вишневом сарафане. Жалко только, что мать теперь редко рассказывает. Все больше молчит или с мальчишками говорит.
Откуда-то издалека донеслась песня. Пела, наверное, девка какая-то в поле, голос звонкий, чистый, разносился далеко в горячем воздухе.
Таиска прислушалась, подхватила мотив, замурлыкала себе под нос. Она не знала слов, но мелодия ложилась на душу легко и свободно.
Так она и лежала в траве, пока солнце не начало клониться к закату.
Тогда она встала, отряхнулась, набрала большой букет ромашек и колокольчиков и пошла домой. Встречные бабы улыбались ей:
— Гляди-ка, Таиска опять с цветами. Везет же дурочке — весь день в радости живет.
— Это точно. Убогая, а счастливая. Господь забирает одно, дает другое.
Таиска слышала их, но не обижалась. Она помахала им букетом и засмеялась.
Дома ее ждала привычная работа. Нужно было задать корм овцам, собрать яйца в курятнике, принести воды из колодца.
Она все делала быстро, ловко, с той же счастливой улыбкой.
Шарик, завидев ее, радостно гремел цепью, и она непременно подходила, чесала его за ухом, шептала ласковые слова.
Вечер опускался на землю медленно, неохотно.
Солнце садилось в лиловые облака, небо горело алым и золотым, и птицы затихали постепенно, лишь изредка перекликаясь перед сном. Где-то в кустах снова защелкал соловей, пробуя голос перед ночной песней.
Таиска сидела на завалинке, обхватив колени руками, и смотрела, как гаснет заря.
Внутри у нее было так же светло и покойно, как в этом небе.
Она не знала, что отец и мать говорят о ней в избе, не знала, что Нюра опять вздыхает, глядя на ее сундук в углу, а Иван хмурится и молчит.
Ей было все равно.
У нее были цветы, было тепло, был соловей, который пел для нее, и было завтрашнее утро, которое снова подарит ей радость.
Когда совсем стемнело и на небе зажглись первые звезды, она встала и пошла в избу.
В окнах горел свет, пахло ужином. Братья уже возились на полатях, мать гремела посудой.
Таиска переступила порог, улыбнулась всем и тихо села на свое место.
Никто не обратил на нее внимания. Но она и не ждала. Она просто была здесь, и этого было достаточно.
****
Июль в тот год выдался на диво жаркий и сухой.
Уже который день небо висело над деревней выцветшим от зноя куполом, и даже к вечеру не приносило прохлады — земля, нагревшаяся за день, долго отдавала тепло, и ночи стояли душные, томительные, наполненные стрекотом сверчков и запахом нагретой полыни.
Но сегодня что-то переменилось. Еще затемно, когда Таиска вышла встречать утро, она почувствовала: воздух стал другим.
Он был густым, тяжелым, пахло от него не утренней свежестью, а близкой грозой.
Небо на востоке не розовело, как обычно, а наливалось глухим, свинцовым багрянцем.
Птицы молчали.
Даже петухи, эти вечные горлопаны, притихли и сидели на насесте нахохлившись.
— Быть дождю, — сказала Нюра, выйдя на крыльцо и принюхиваясь. — И слава тебе Господи. Хоть трава оживет, а то сенокос скоро, а она сухая, как трут.
Иван только крякнул, запрягая лошадь.
Ему предстояло ехать в дальний лес, за дровами, пока не приспичило сенокосить.
Мальчишки еще спали, разметавшись на полатях, а Таиска уже была на ногах.
Она стояла у калитки, задрав голову, и смотрела, как тяжелые, темно-синие тучи выползают из-за леса, заслоняя солнце.
В их глубине что-то глухо ворочалось, перекатывалось, и от этого звука у Таиски сладко замирало сердце.
— Гроза идет, — прошептала она и улыбнулась.
Она любила грозу.
Любила этот миг затаившейся тишины перед первым ударом, когда воздух становится таким плотным, что его можно пить, как воду. Любила, как ветер вдруг налетает, гнет деревья, срывает листву и пыль крутит столбом по дороге.
Любила, как потом грохочет небо, как бьют по земле крупные, тяжелые капли, взбивая пыль в пузыри, и как пахнет потом — мокрой землей, озоном и свежестью.
Нюра засуетилась. Позвала дочь:
— Таиска! Не стой столбом! Загони кур в сарай, овец закрой, пока ливень не хлынул! Бегом!
Таиска сорвалась с места.
Кур загонять было легко — они и сами уже жались к стенам, прятались под навес.
Овцы, почуяв грозу, беспокойно блеяли, толкались в загоне, и Таиска едва управилась с калиткой.
Шарик забился в будку и оттуда жалобно скулил.
— Не бойся, Шарик, не бойся, — приговаривала Таиска, приседая у будки и заглядывая внутрь. — Это ж гроза. Она добрая, она напоит землю.
Пес не верил, поджимал хвост и дрожал.
И тут грянуло.
Небо раскололось надвое, и ослепительно-белая молния ударила где-то совсем рядом, за огородом. Гром прокатился над головой таким чудовищным грохотом, что, казалось, земля вздрогнула.
И тотчас хлынул ливень. Не дождь — сплошная стена воды, тяжелой, косой, хлесткой.
Таиска взвизгнула от восторга, подставила лицо под первые струи и, промокшая до нитки в одно мгновение, бросилась в избу.
В избе было темно, хоть глаз выколи. Нюра зажгла лампадку перед образами, и ее дрожащий огонек метался от сквозняка.
Мальчишки проснулись и, прижавшись друг к другу, испуганно смотрели в окно, по которому ручьями текла вода.
— Маманя, а гроза не убьет нас? — спросил Петька шепотом.
— Не убьет, глупый. Перекрестись, — ответила Нюра и сама зашептала молитву.
Таиска стояла у порога, мокрая, счастливая, и смотрела, как за окном бушует стихия.
Ливень хлестал по крыше так, что казалось, вот-вот проломит ее. Молнии вспыхивали одна за другой, освещая на миг серый, размытый мир. Гром гремел почти не переставая, и в эти мгновения Таискино сердце билось в такт ему.
— Господи Иисусе, — вздыхала Нюра. — Ну и разгулялось.
А Таиска подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и прошептала:
— Красиво-то как...
Гроза прошла так же внезапно, как и началась.
Через полчаса тучи уползли дальше, за реку, дождь стих, и из-за рваных облаков снова выглянуло солнце. Оно осветило мокрую, блестящую землю, деревья, унизанные каплями, и над всем этим великолепием, прямо над деревней, встала радуга. Огромная, яркая, семицветная, она упиралась одним концом в луга, а другим — в самую реку.
Таиска выскочила на крыльцо и замерла.
Воздух был чист и прозрачен, пахло так остро и сладко, что кружилась голова: мокрой травой, нагретой землей, цветами и еще чем-то необъяснимым, что бывает только после грозы.
Птицы, притихшие было, теперь заливались на все голоса, словно радуясь спасению. Воробьи купались в лужах, ласточки снова заметались над огородом.
— Гляди, гляди! — закричал Сашка, выбежав следом. — Радуга! Вон она какая!
— А я знаю, — сказала Таиска, не оборачиваясь. — Это Бог землю умыл и улыбнулся нам.
Мальчишки задрали головы, разинув рты.
Даже Нюра вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, и долго смотрела на радугу, щурясь от солнца.
Хмурое выражение ее лица смягчилось, стало почти спокойным.
— Ну, слава тебе Господи, — сказала она тихо. — Теперь трава пойдет. К сенокосу поспеет.
Сенокос начался через три дня. Трава, напоенная дождем, поднялась за эти дни буйно, сочно, и теперь стояла в лугах по пояс, а где и по грудь — густая, шелковистая, пахучая.
Вся деревня поднялась затемно. Мужики точили косы, бабы собирали грабли, вилы, готовили воду и еду. Работа предстояла страдная, от зари до зари, но веселая — вместе, с песнями, с шутками.
Иван ушел в луга еще до солнца. Нюра осталась управиться по дому, но и ей предстояло идти — ворошить, сушить, грести.
Мальчишек брать с собой было рано, но они увязались сами, поехали на телеге с отцом — посидеть в тени, пока взрослые работают.
Таиску тоже взяли.
Работница она была плохая, но лишние руки в сенокос не помешают — и воды подать, и грабли собрать, и за малыми приглядеть.
Утро в лугах было дивное.
Солнце только поднялось, но уже припекало, обещая жаркий день. Роса на траве лежала такая обильная, что ноги мгновенно промокали до колен, и Таиска, скинув лапти, пошла босиком, наслаждаясь холодком и щекоткой мокрых травинок.
Ромашки, клевер, мышиный горошек, колокольчики — все это цвело вокруг буйным, радостным цветом, и над лугом стоял густой, пряный запах, от которого кружилась голова.
Мужики выстроились в ряд и пошли косами.
Широкий взмах, звонкий хруст — и трава ложилась ровными рядами. Впереди всех шел Иван, коса в его руках пела, и Таиска заслушивалась этим звуком.
Потом бабы разбредались по рядам, ворошили сено граблями, раскладывали его тонким слоем, чтобы солнце сушило.
Работали споро, ловко, перекидываясь словами, смеясь.
— Эй, Нюра, а твоя-то чего стоит? — крикнула одна из баб, кивая на Таиску, которая замерла у опушки, задрав голову.
— Пусть бы грабли взяла!
— Таиска! — окликнула Нюра. — Иди сюда, помогать будешь!
Таиска обернулась и подбежала.
Ей дали грабли, показали, как ворошить, и она принялась за дело. Получалось у нее неловко, медленно, она то и дело останавливалась, чтобы разглядеть яркую бабочку, севшую на цветок, или послушать, как где-то в кустах заливается пеночка.
Солнце поднималось все выше, пекло все сильнее, пот заливал глаза, но Таиска не уставала.
Ей нравилось все: и запах скошенной травы, и жар, и песни, которые затягивали бабы, и то, как ветерок шевелит сено, и как далеко видно вокруг — до самого леса, до реки, до соседней деревни.
К полудню жара стала невыносимой. Мужики бросили косить, ушли в тень к реке — умыться, отдохнуть, перекусить
. Бабы расстелили холстины, достали хлеб, яйца, огурцы, квас в туесках.
Таиска села в сторонке, жевала краюху, макая ее в соль, и смотрела, как над лугом дрожит марево. Стрекотали кузнечики, где-то далеко перекликались перепела, и от этого зноя, от этого покоя хотелось закрыть глаза и заснуть.
Сашка с Петькой носились по лугу, ловили кузнечиков, падали в сено, визжали.
Нюра прикрикнула на них, но беззлобно, и снова повернулась к бабам — говорить о своем, о бабьем.
— А у нас корова отелилась, — говорила одна. — Бычка принесла, красавец такой.
— А у нас, — подхватила другая, — куры пропадать стали. Лиса, что ли, таскает.
Таиска слушала их разговоры, как музыку.
Ей было хорошо здесь, среди людей, хотя никто к ней не обращался.
Она чувствовала себя частью этого мира, этого луга, этого неба.
После обеда работа закипела снова. Теперь нужно было сгребать подсохшее сено в копны, чтобы не убрать до вечера.
Таиска таскала охапки, укладывала их, и руки ее пахли травой так сладко, что она то и дело подносила их к лицу и вдыхала этот запах.
Вечер опускался на луг медленно, величественно.
Солнце клонилось к закату, косые лучи золотили копны, делали их похожими на стога золота.
Тени стали длинными, прохладными, и запахи переменились — вместо дневного зноя потянуло вечерней сыростью, мятой, медом.
Птицы затихали постепенно, лишь изредка перекликаясь, и в этой тишине особенно звонко звучали голоса людей, собирающихся домой.
Иван подошел к Нюре, вытер пот со лба.
— Завтра еще день — и управимся. Слава Богу, сено доброе.
— Доброе, — согласилась Нюра. — На всю зиму хватит.
Она взглянула на Таиску, которая стояла у крайней копны, обнимала ее, прижавшись щекой к душистому сену, и зажмурившись от счастья.
— Таиска, домой пора! — крикнула Нюра.
Девушка открыла глаза, улыбнулась и побежала к телеге.
На бегу сорвала ромашку, сунула в волосы.
Ехали обратно по пыльной дороге, меж полей и лугов, мимо темнеющего леса.
В небе загорались первые звезды, и где-то вдалеке, у реки, запел соловей.
Таиска сидела на телеге, свесив босые ноги, смотрела на звезды и слушала соловья. Ей казалось, что это поет само небо, сама земля, сама ее душа.
Дома, в избе, пахло ужином и усталостью.
Сашка с Петькой уснули, не доев картошку. Иван, намаявшись за день, молча сидел за столом.
Нюра гремела посудой.
Таиска забралась на свой сундук, свернулась калачиком и закрыла глаза.
Перед ними все еще стоял луг, золотые копны, синее небо и белые облака. И соловей все пел, пел в ее душе, не умолкая.
. Продолжение следует.
Глава 2