Предыдущая часть:
А вот между Верой и Дарьей происходила удивительная метаморфоза. Тот самый лёд, который сковал их отношения в первую встречу, тронулся ещё в ту январскую ночь, и теперь с каждым днём их общение становилось всё теплее и доверительнее. Всё началось с мелочей. Сначала Вера, заметив, как неумело девочка наносит тональный крем, показала ей, как правильно пользоваться дорогой косметикой, объясняя, что кожа — это платье, которое даётся нам одно на всю жизнь, и за ним нужно ухаживать. Дарья с каким-то благоговейным трепетом трогала тяжёлые стеклянные баночки, вдыхая ароматы французских парфюмов. И в эти моменты она напоминала не дикого волчонка, а самую обычную девчонку, которая только открывает для себя мир красоты и женственности. Потом были долгие вечера на кухне, когда домработница уже уходила, и они оставались вдвоём.
— Ты неправильно режешь, — как-то заметила Вера, наблюдая, как Дарья с остервенением кромсает овощи для салата, превращая их в бесформенную массу. — Смотри, вот так надо. Пальцы подгибай, чтобы не порезаться, и нож держи увереннее.
— Меня никто никогда не учил, — буркнула Дарья, но послушно перехватила нож и попробовала повторить движение. — Мама всё время была занята собой, ей не до меня было.
Они говорили о многом. Сначала осторожно, словно ощупывая друг друга, а потом всё смелее и откровеннее. Дарья рассказывала про душную, пропахшую морем и дешёвым вином Анапу, про школу, где её дразнили за старые кроссовки, про мальчишек, которые казались ей невероятно глупыми и примитивными. Вера слушала, подливала чай и вдруг с удивлением понимала, что эта колючая девчонка вовсе не монстр, не исчадие ада. Это просто ребёнок, который слишком рано узнал, почём фунт лиха, и теперь боится доверять этому миру. В один из таких вечеров, когда за окнами опять завывала вьюга, Дарья вдруг спросила, не поднимая глаз от чашки:
— Вер, а ты его… ну, этого… любишь?
Вера замерла с полотенцем в руках, не ожидая такого прямого вопроса.
— Любила, — ответила она честно, понимая, что врать этой девочке сейчас бессмысленно. — Очень долго любила. Думала, что он моя крепость, моя стена, за которой ничего не страшно. А оказалось, что стены иногда рушатся, и под ними ничего нет, кроме пустоты.
Дарья подняла на неё глаза, и в них плескалась какая-то странная, не по годам взрослая тоска.
— Знаешь, а мне иногда кажется, что это всё сон. Вот прямо сейчас сижу тут, с тобой, в этом огромном доме, а завтра проснусь в своей сырой, вонючей комнате, и вокруг не будет ни хрусталя, ни тебя, ни этого вкусного запаха ванили. Мне страшно, Вер. Сказки ведь всегда заканчиваются, да? Рано или поздно.
В тот момент Вере отчаянно захотелось обнять эту девочку, прижать к себе эту колючую, чужую, но ставшую такой родной душу. Она видела, как Дарья боится потерять этот новообретённый мир, как цепляется за него всеми силами, понимая, что в любой момент всё может рухнуть.
Но сказка действительно готовилась к финалу. В тот вечер ужин проходил в тягостной, гнетущей тишине. Иван, вернувшийся с работы раньше обычного, был подчёркнуто деловит и собран. Он с аппетитом ел, аккуратно промокал губы льняной салфеткой, и Вера кожей чувствовала: сейчас что-то произойдёт. Интуиция женщины, живущей на пороховой бочке, никогда не подводит.
— Я всё уладил, — произнёс он наконец, отодвигая от себя пустую тарелку. Голос его звучал ровно и бесстрастно, как у диктора, читающего новости. — Дарья, завтра утром за тобой приедет водитель.
Девочка вздрогнула всем телом, и вилка с громким звоном упала на пол, разорвав тишину. Звук показался оглушительным.
— Куда? — спросила она одними губами, мгновенно побледнев так, что веснушки на переносице проступили тёмными пятнами.
— В пансион. Частная школа-интернат в Швейцарии. Я договорился, тебя возьмут в середине семестра. Все документы уже готовы, виза тоже. С вопросом опеки я решил, не переживай. Там отличная дисциплина, прекрасное образование. — Иван сделал короткую паузу, и в его голосе проскользнули стальные нотки. — Там ты будешь далеко отсюда.
Дарья вжалась в стул, словно пытаясь стать невидимой. В её широко распахнутых глазах плескался самый настоящий ужас, не детская обида, а паника маленького, беззащитного щенка, которого безжалостно вышвыривают из тёплого дома на холодную улицу. Она медленно перевела взгляд на Веру, и в этом взгляде была такая отчаянная мольба о спасении, что у той перехватило дыхание.
Эта новость стала последней каплей, переполнившей чашу терпения. Веру накрыло с головой. Внутри неё словно распрямилась тугая пружина, которую она сжимала в себе годами, стараясь быть удобной, хорошей, понимающей женой. Она смотрела на мужа — холёного, самоуверенного, привыкшего решать чужие судьбы одним росчерком пера, — и с холодной ясностью понимала: её любовь к этому человеку умерла. Окончательно и бесповоротно. Осталось только ледяное презрение.
— Она никуда не поедет, — тихо, но с неожиданной для самой себя твёрдостью сказала Вера.
Иван удивлённо вскинул брови, словно заговорила вдруг любимая ваза или напольные часы.
— Вера, пожалуйста, не начинай. Всё уже решено. Это для её же блага и для нашего спокойствия. Мы наконец заживём нормально, без этого постоянного напряжения, как раньше. Я исправляю свои ошибки, ты разве не видишь? Я, между прочим, плачу бешеные деньги за её обучение и содержание.
— Деньги? Ошибки? — Вера медленно поднялась из-за стола. Руки её дрожали, но голос с каждой секундой обретал всё большую силу. — Ты называешь живого человека, свою собственную дочь, ошибкой? Ты месяц делал вид, что её вообще не существует, а теперь решил просто откупиться и сдать её в камеру хранения, как ненужный чемодан без ручки?
— Это не твоё дело, — жёстко отрезал Иван, и в его глазах мелькнуло раздражение. — Ты не мать, чтобы решать.
Эти слова должны были добить Веру, напомнить о её главной боли, о её «неполноценности», о том, что она так и не смогла подарить ему ребёнка. Но вместо этого они лишь придали ей сил.
— Да, я не мать, — Вера подошла к Дарье и положила руки ей на плечи, чувствуя, как девочка мелко дрожит под её ладонями. — Но я человек. А вот кто ты, Иван, я теперь даже не знаю. Если ты выгонишь её, если ты посадишь её в эту машину, я сяду вместе с ней.
В гостиной повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Иван усмехнулся, демонстративно наливая себе в бокал вина.
— Не смеши меня. Куда ты пойдёшь? Ты привыкла к комфорту, дорогая. Ты не выживешь там, снаружи.
— Лучше жить в шалаше, чем в золотой клетке с палачом, — отчеканила Вера, с холодной ненавистью глядя на мужчину, которого боготворила столько лет. — Я подаю на развод, и я заберу эту девочку с собой. Потому что у неё, кроме меня, похоже, вообще никого нет в этом мире.
Дарья вдруг громко всхлипнула и прижалась щекой к руке Веры, пряча лицо. В этот момент, защищая чужую дочь от её родного отца, «пустая» Вера впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему живой, нужной и необходимой. Она ещё не знала, какой страшный удар готовит ей судьба и какую тайну скрывает эта доверчиво прильнувшая к ней девочка. Но сейчас она была готова стоять до конца, несмотря ни на что.
Слова о разводе повисли в воздухе тяжёлым, удушливым облаком. Казалось, даже время в этой роскошной гостиной замедлило свой бег, столкнувшись с неожиданной решимостью Веры. Иван посмотрел на жену так, словно она с размаху ударила его по лицу. Вся его напускная уверенность, маска хозяина жизни — всё это мгновенно осыпалось, обнажив растерянное, постаревшее лицо обычного человека. Он схватился за голову, пальцы судорожно сжали виски, и он тяжело, словно подкошенный, опустился обратно на стул. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.
— Вера, сядь, пожалуйста, — его голос дрожал, срываясь на хрип. В нём больше не было ни металла, ни уверенности, только отчаянная мольба. — Ты не понимаешь, ты совершаешь ужасную ошибку. Она… она не может быть моей дочерью.
Вера замерла, чувствуя, как внутри всё закипает от негодования. Опять ложь. Опять жалкая попытка выкрутиться, спасти свою шкуру.
— Хватит врать! — закричала она, и её голос эхом заметался под высокими потолками. — Хватит, Иван! Я видела фотографию. Я сопоставила даты. Анапа, тот проклятый август, когда у тебя была командировка. Всё сходится до одного дня. Ты предал меня тогда, а теперь пытаешься отказаться от собственного ребёнка!
— Я бесплоден! — выкрикнул он, и этот крик был похож на отчаянный вопль человека, попавшего в западню и не видящего выхода.
В гостиной повисла такая тяжёлая, густая тишина, что казалось, её можно было резать ножом. Дарья, до этого сидевшая неподвижно, словно каменное изваяние, теперь вжалась в высокую спинку стула, стараясь стать незаметной, раствориться в воздухе. Её лицо побелело, а в широко распахнутых глазах застыл самый настоящий ужас — ужас ребёнка, который вдруг понял, что привычный мир, пусть и полный лжи, рушится окончательно и бесповоротно.
Иван медленно, с видимым усилием, поднял на жену покрасневшие глаза. В них, обычно холодных и самоуверенных, сейчас не осталось ни следа былой насмешливости — только слёзы и какая-то безысходная, беспросветная тоска человека, загнанного в угол.
— Это случилось после свинки, ещё в двадцать лет, — его голос звучал глухо, словно доносился из глубокого колодца. — Тяжёлое осложнение, врачи тогда сразу сказали — приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Я стерилен, Верочка. Абсолютно. У меня не может быть детей. Ни с тобой, ни с кем бы то ни было вообще. Никогда.
Смысл этих тяжёлых слов доходил до сознания Веры мучительно медленно, словно яд, который по капле проникает в кровь и только спустя время начинает свою разрушительную работу. Фотография из Анапы, та самая, с улыбающейся блондинкой, вспыхнула в памяти раскалённой молнией — если он бесплоден, значит, всё это время она верила в ложь, в чужого ребёнка, в предательство, которого не было? Её качнуло, и она, инстинктивно схватившись за край тяжёлого дубового стола, попыталась удержаться на ногах. Пол уходил из-под ног, стены покачнулись, и весь этот роскошный, такой привычный мир вдруг потерял свои очертания.
— Ты знал? — выдохнула она, задыхаясь от острой, пронзительной боли, сдавившей грудь так, что невозможно было вдохнуть. — Всё это время ты знал?
Перед глазами Веры, словно в ускоренной съёмке, пронеслась вся их совместная жизнь. Пятнадцать долгих лет, которые обернулись бесконечной чередой серых, безрадостных дней. Бесконечные, выматывающие коридоры платных клиник, въевшийся в одежду запах спирта и лекарств, болезненные процедуры, от которых темнело в глазах и хотелось кричать. Гормональные уколы, превращавшие её собственное тело в поле жестокой битвы, где она сражалась за призрачную надежду. Истерики по ночам, когда она, зажимая рот подушкой, выла в голос, проклиная себя, своё тело, свою «бракованность», неспособность дать любимому мужчине самое главное. Она считала себя пустой, неполноценной, ущербной. Она молила его о прощении, унижалась, плакала у него на груди, а он… он просто был рядом. Гладил по голове своей большой, тёплой ладонью, подавал воду, утешал, оплачивал счета врачам — и молчал. Пятнадцать лет!
Из груди Веры вырвался глухой, протяжный стон, полный невыносимой муки.
— Я лечила абсолютно здоровое тело! — закричала она, и в её голосе звучала такая боль, что, казалось, стёкла в окнах могли задрожать. — Я бегала по бабкам, по знахаркам, пила всякую гадость, которую мне подсовывали! Я уничтожала себя чувством вины, я ненавидела себя за то, что не могу подарить тебе ребёнка! А ты просто смотрел на это. Ты спокойно наблюдал, как я умираю каждый раз, когда вижу одну единственную полоску на тесте, и молчал! Ты пятнадцать лет позволял мне убивать себя!
Иван, не выдержав, сполз со стула. Он, этот гордый и властный человек, привыкший повелевать и управлять, рухнул перед ней на колени прямо на холодный паркет, судорожно хватая её безжизненные, ледяные ладони. Он прижимался к ним лицом, и Вера кожей чувствовала его горячие, обжигающие слёзы.
— Я боялся, Верочка, родная моя, я так безумно боялся! — бормотал он, захлёбываясь слезами, как ребёнок. Слова вырывались из него с трудом, перемежаясь всхлипами. — Я боялся, что ты бросишь меня, уйдёшь к другому, здоровому, полноценному мужику, к тому, кто сможет дать тебе то, чего я, по своей вине, навсегда лишён. Я трус, я знаю, я всегда это знал, но я так любил тебя! Любил больше жизни! Я думал, мы справимся, думал, что тебе хватит меня одного, что наша любовь всё заменит. Я не думал, что это будет так больно…
— Любил? — Вера с силой выдернула свои руки из его хватки, словно его прикосновение обжигало её, причиняло физическую боль. — То, что ты делал, Иван, это не любовь. Это даже не ошибка. Это самое настоящее преступление. Ты украл у меня право на выбор. Понимаешь? Ты украл у меня шанс стать матерью, шанс узнать, что такое держать на руках своего ребёнка. Ты позволил мне пятнадцать лет истязать себя, уничтожать себя, ненавидеть себя — из-за своей собственной трусости. Ты чудовищный эгоист, и нет тебе прощения.
За окном, словно вторя её душевному состоянию, с новой силой завывала метель, швыряя пригоршни колючего снега в тёмные стёкла. Но настоящий ураган, ледяной и разрушительный, бушевал сейчас в душе этой красивой, обманутой женщины. Человек, стоящий перед ней на коленях и заливающийся слезами, был для неё теперь не просто изменником — он был палачом, который долгих пятнадцать лет с ласковой улыбкой и заботой методично затягивал петлю на её шее.
А в углу гостиной, забытая и словно невидимая для разъярённых взрослых, по-прежнему сидела девочка-подросток. Мир Дарьи в эту минуту рухнул во второй раз, и это крушение было даже страшнее первого. Если этот мужчина, которого она так старательно ненавидела и одновременно ждала, бесплоден, значит, мама ей всё это время откровенно лгала. Значит, вся её жизнь — вся эта годами впитываемая ненависть к богатому папочке, все мечты о справедливости, вся эта отчаянная поездка через полстраны — всё было построено на лжи, на песке, на больной фантазии умирающей женщины. Кто же она тогда такая? И чья она вообще дочь, если не этого мужчины?
Продолжение: