Предыдущая часть:
Признание Ивана о бесплодии стало тем самым роковым ключом, который разомкнул эту бесконечную цепь обмана, но вместо ожидаемого облегчения принёс лишь новую, ещё более невыносимую, жгучую боль. Вера смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые в жизни: не уверенного в себе бизнесмена, не любимого когда-то мужа, а абсолютно чужого, холодного незнакомца, который годами спал с ней в одной постели, храня в своём шкафу такие скелеты, которые размером были больше этого огромного дома.
— Значит, ты знал, — голос Веры стал пугающе тихим, но в этой тишине отчётливо звенела сталь. — Ты знал, что Дарья не может быть твоей дочерью, с самой первой секунды, как только она переступила этот порог. Ты понял это сразу. И ты снова молчал. Ты позволил этому нелепому, чудовищному спектаклю длиться целый месяц. Зачем?
Иван не посмел поднять на неё глаза, продолжая стоять на коленях, словно провинившийся мальчишка.
— Я боялся, Вера, — глухо повторил он. — Боялся, что наружу выплывет правда о моём бесплодии. Думал, ты сможешь простить мне Анапу, простить Тамару, но я был уверен, что ты никогда не простишь мне трусости. Того, что я бракованный, что я обманывал тебя все эти годы. Я надеялся, что как-нибудь само рассосётся, что она уедет…
При упоминании имени матери Дарья, до этого момента сидевшая в полном оцепенении, вдруг вздрогнула и резко встрепенулась, словно от удара током. Её бледное лицо исказила гримаса, в которой причудливо смешались детская, давно затаённая обида и какая-то не по годам взрослая, горькая злость.
— Тамара! — выплюнула она это имя, как ругательство. — Моя мать… она тебя одновременно и ненавидела, и боготворила.
Иван и Вера, забыв на мгновение о своей ссоре, одновременно повернулись к девочке. Теперь, когда маска «законной наследницы» была окончательно сорвана, Дарья предстала перед ними просто испуганным, затравленным подростком, которого жестокая судьба заставила играть в чужую, взрослую игру.
— Ты знала? — тихо спросила Вера, чувствуя, как к её собственной боли примешивается странная, щемящая жалость к этой потерянной сироте. — Ты знала, что он не твой отец?
Дарья судорожно, со всхлипом вздохнула, вытирая мокрые от слёз щёки рукавом тёплого свитера, который совсем недавно купила ей Вера.
— Я догадывалась, — голос её дрожал, срываясь, но она старалась говорить твёрдо. — Глупо было до конца верить в сказку, когда реальность каждый день била по лицу. Однажды, это было года два назад, мама, как это часто бывало, сильно напилась. И я снова спросила про отца, почему он никогда не приезжает, почему ему на нас наплевать. И она тогда сорвалась по-настоящему.
Дарья обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от тех страшных воспоминаний, которые нахлынули на неё.
— Она закричала, что никакой он мне не отец, что мой настоящий отец — какой-то водила из соседнего двора, который даже не здоровается с нами при встрече. Что я ему не нужна, как и ей самой, — голос Дарьи дрогнул, но она справилась с собой. — А утром, когда протрезвела, она всё, конечно, отрицала. Сказала, что я всё выдумала, что такого быть не может. И снова начала свою любимую, заезженную пластинку про богатого принца, который просто запутался в жизни и по глупости выбрал не ту женщину.
Дарья подняла покрасневшие глаза на Веру, и в этом взгляде плескалась та самая застарелая, въевшаяся в душу зависть, которую годами в неё вдалбливала мать.
— Она постоянно открывала старый ноутбук, находила ваши фото в интернете, в этих дурацких светских хрониках. Ты там всегда в бриллиантах, улыбаешься, под ручку его держишь. Мама тыкала пальцем в экран и шипела, как змея: «Смотри, Дашка, смотри на эту женщину! Видишь? Это она украла нашу жизнь. Она спит на твоих шёлковых простынях, жрёт твою еду, живёт в твоём доме. На её законном месте должны быть мы с тобой».
Веру передёрнуло, словно от сильного холода. Она почти физически ощутила всю ту чудовищную, концентрированную ненависть, которая долгие годы лилась на неё из далёкой, убогой квартирки в приморском городе.
— Я выросла с этой мыслью, — продолжала Дарья, и голос её звучал глухо, обречённо. — Я засыпала и представляла, как приезжаю сюда, как выгоняю тебя из этого дома, как возвращаю себе всё то, что якобы принадлежит мне по праву. Мама смогла меня убедить, что если я просто приеду и предъявлю счёт, предъявлю себя — он, — она кивнула в сторону съёжившегося Ивана, — всё сразу вспомнит, растает и выберет нас. А когда мамы не стало, и меня выкинули на улицу эти кредиторы, которым она была должна кучу денег, у меня просто не осталось другого выбора. Мне нужно было во что-то верить, понимаете? Я должна была ухватиться за эту ложь, чтобы просто не сойти с ума от страха. От страха остаться совсем одной, никому на этом свете не нужной.
Дарья разрыдалась, уже не скрывая слёз, не пытаясь казаться сильной и дерзкой.
— Вера, прости меня, пожалуйста, — сквозь рыдания еле слышно проговорила она. — Я не со зла. Я правда, когда мы познакомились поближе, поверила, что мы можем стать семьёй. Настоящей. Я не притворялась с тобой. Ты… ты классная. Прости меня за всё.
Иван, всё ещё стоя на коленях, тяжело, словно старик, опустился на пятки, а потом и вовсе сел на пол, прислонившись спиной к ножке стула. Лицо его посерело, осунулось, стало землистым. Прошлое, от которого он так старательно и подло бежал все эти годы, наконец догнало его и ударило с такой силой, что, кажется, сломало хребет, разрушив всё, что он так долго и тщательно строил.
Вера с удивительной теплотой и сочувствием посмотрела на плачущую Дарью, а потом перевела строгий, не терпящий возражений взгляд на мужа.
— Рассказывай, — потребовала она ледяным тоном, не сводя с него глаз. — Теперь ты расскажешь нам всё. С самого начала: как ты, будучи женатым человеком, оказался в той Анапе с этой женщиной? И не смей врать.
Иван провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него не только физическую усталость, но и многолетнюю тяжесть собственной лжи.
— Помнишь тот год, Вера? — начал он глухо, не поднимая глаз. — Годовщина нашего брака. У нас тогда был серьёзный кризис, ты помнишь? Ты с головой ушла в работу, открывала свою галерею, пропадала там сутками. Мы почти перестали разговаривать, только ссорились по любому поводу. Я тогда был молодым, глупым, всё время пыжился, пытался что-то доказать и себе, и тебе. В конце концов решил уехать, развеяться, проветрить голову. Сказал тебе, что в командировку в Ростов, а сам рванул на юг, в Анапу. Один.
Иван говорил медленно, с трудом выталкивая из себя каждое слово, словно они были покрыты ржавчиной и застревали в горле.
— Тамара работала администратором в том отеле, где я остановился. Яркая, смышлёная, лёгкая, совсем не такая, как ты, — он на мгновение запнулся, словно осознавая, как больно могут прозвучать эти слова. — С ней не нужно было соответствовать, не нужно было держать марку, думать о статусе, об имидже. Я поддался, Вер. Это была слабость, обычный курортный роман, банальный и пошлый, каких тысячи. Мы провели вместе две недели. Я врал ей, что свободен, что ищу настоящую любовь, что ты для меня ничего не значишь.
— А потом? — тихо спросила Вера, и в этом вопросе не было любопытства, только ледяное спокойствие человека, который уже пережил самое страшное и теперь просто собирает осколки.
— А потом отпуск кончился, и я вдруг понял, что натворил, — голос Ивана дрогнул. — Испугался. По-настоящему испугался, до холодного пота. Тамара начала строить планы, говорить о свадьбе, о детях, о том, как мы будем жить вместе. А я знал, что детей у меня не будет никогда. Ни с ней, ни с кем. Я знал свой диагноз с двадцати лет, врачи мне тогда сразу всё объяснили. И я знал, что люблю тебя, Вер. Люблю безумно, несмотря ни на что, несмотря на все наши ссоры. Тамара была просто таблеткой от скуки, от отчаяния, от моей собственной глупости.
Дарья, сидевшая в углу, тихонько заскулила, закрыв уши ладонями. Слышать, что твоя мать была для кого-то всего лишь «таблеткой от скуки», оказалось невыносимо даже для её закалённой жизнью психики.
— И я сбежал, — закончил Иван, глядя в пол, в одну точку. — Просто собрал вещи, пока она была на смене, и уехал на первом же автобусе. Выбросил сим-карту, вычеркнул её из памяти, как досадную ошибку, как страшный сон, который хочется забыть. Я вернулся к тебе, Вера, и поклялся себе, что буду идеальным мужем, что никогда больше не причиню тебе боли. Я и подумать не мог, что она… что она не забудет, что будет годами ненавидеть, что превратит свою жизнь в алтарь мести и положит на него своего же ребёнка.
В гостиной повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Теперь всё становилось предельно ясным: измена, трусость, многолетняя ложь и безумная одержимость брошенной женщины, превратившая жизнь собственной дочери в орудие мести. Всё это сплелось в тугой, болезненный узел, который теперь душил всех троих, не давая вздохнуть.
Вера посмотрела на мужа, потом перевела взгляд на Дарью — на эту худенькую, ссутулившуюся девочку, которая оказалась главной жертвой чужих амбиций и предательств.
— Ты сбежал тогда, Иван? — произнесла она, и в её голосе не было ни крика, ни истерики — только холодный, как февральский лёд, приговор. — Ты сбежал от неё, от своего прошлого. И всю свою жизнь ты только и делаешь, что бежишь от ответственности. От меня, от правды, от самого себя. Но сегодня тебе бежать некуда. Сегодня ты ответишь за всё.
Она перевела взгляд на девочку, которая сидела, сгорбившись, словно ожидая очередного удара судьбы. И в сердце Веры вместо привычной боли и гнева вдруг поднялась горячая, спасительная волна решимости. Она слишком долго была жертвой обстоятельств, слишком долго позволяла другим решать свою судьбу. Пора было брать ситуацию в свои руки.
Февральская ночь окончательно вступила в свои права. За окнами особняка бушевала настоящая снежная королева — вьюга, швыряя пригоршни ледяной крупы в тёмные, непроницаемые стёкла. Казалось, весь мир там, снаружи, превратился в белый враждебный хаос, где нет места ни теплу, ни надежде, ни прощению.
В роскошной гостиной, где ещё совсем недавно звенели осколки разбитых жизней, теперь царила странная, почти мистическая тишина. Дарья медленно, словно во сне, застегнула молнию на своём потрёпанном, видавшем виды рюкзаке. Этот звук — резкий, жужжащий, неприятный — резанул по слуху, как финальный аккорд в затянувшейся трагедии. Девочка не смела поднять глаза на Веру и Ивана. Её щёки пылали огнём такого жгучего стыда, который был куда горячее недавних слёз. Вся её показная дерзость, вся напускная броня, которую она так старательно выстраивала годами, рассыпались в прах за один вечер, оставив лишь маленькую, насмерть перепуганную душу.
— Я уйду, — её голос прозвучал едва слышно, как шелест сухих листьев. — Спасибо вам за суп, за тепло, за разговоры… за всё. И простите меня, если сможете. Вы классная, тётя Вера, правда? Вы не заслужили всей этой грязи, которую я на вас вывалила.
Она развернулась и, с трудом переставляя ноги, словно под тяжестью невидимого груза, поплелась к выходу — к той самой тяжёлой дубовой двери, за которой её ждала ледяная, безжалостная неизвестность.
Вера смотрела на удаляющуюся хрупкую фигурку и чувствовала, как внутри неё что-то отчаянно обрывается. Сердце, истерзанное сегодняшними новостями до предела, вдруг кольнуло не от боли, а от пронзительной, щемящей нежности и какой-то всепоглощающей жалости. Разве этот ребёнок, ставший заложником чужих ошибок и болезненных амбиций, виноват в грехах взрослых? Разве можно выгнать беззащитного щенка на лютый мороз только за то, что он по ошибке искал дом не у той двери?
Вера перевела взгляд, полный отчаянной мольбы, на мужа. Иван стоял у высокого окна, уперевшись лбом в холодное, запотевшее стекло. Плечи его поникли, вся фигура выражала бесконечную усталость. За этот бесконечный, мучительный вечер он постарел, казалось, сразу на целую жизнь. Исчез куда-то лоск, исчезла привычная маска успешного, уверенного в себе хозяина жизни. Остался лишь уставший, бесконечно запутавшийся человек, раздавленный непомерным грузом собственной вины.
Но вдруг он выпрямился, медленно повернулся к жене и встретился с ней взглядом. И в её глазах он прочёл то самое, что, возможно, могло бы спасти их всех. Сейчас, в эту секунду, от его решения зависела судьба этой чужой, но уже не чужой девочки, её дальнейшая жизнь, а вместе с тем — и его собственное семейное счастье. Да что там счастье? Он вдруг с ужасающей ясностью понял: если он снова струсит, если снова убежит, он может остаться один. По-настоящему один — без Веры, без будущего, без надежды. И впервые за многие годы Иван принимал решение не головой, не расчётом, а сердцем.
— Стой! — его голос прозвучал неожиданно твёрдо, без тени привычной дрожи или сомнения.
Дарья замерла у самого порога, словно наткнувшись на невидимую стену. Её рука, уже коснувшаяся холодной бронзовой ручки, застыла в воздухе. Она боялась обернуться, боялась, что это очередная жестокая игра, что сейчас последует насмешка или приказ убираться вон.
— Куда ты пойдёшь в такую ночь? — Иван сделал шаг навстречу девочке, потом ещё один, медленно, осторожно, словно приближался к раненому зверьку. — Там же минус двадцать, метель, ни зги не видно. Ты хочешь замёрзнуть в первом же сугробе?
Он подошёл почти вплотную и, пряча неловкость и смущение за нарочитой строгостью, буркнул:
— Раздевайся уже, хватит стоять столбом. Иди в свою комнату. Завтра с утра поедем к нотариусу, займёмся документами, оформим опеку, удочерение — или что там по закону положено в таких случаях. Будешь Дарьей Воронцовой, если сама не против.
Продолжение :