Предыдущая часть:
Вера судорожно вздохнула, смахивая непрошеную слезу, скатившуюся по щеке и испортившую безупречный макияж, и потянулась за заваркой. Дарья сидела на высоком барном стуле у стойки, по-детски поджав под себя босую ногу, обутую в растоптанные кеды. Она исподлобья, с каким-то волчьим любопытством наблюдала, как хозяйка дрожащими руками насыпает в заварник ароматный чай. В воздухе поплыл тонкий, благородный запах бергамота. Запах чужого благополучия, такой непохожий на кисловатый дух прокуренных кухонь и дешёвых духов, к которому она привыкла с детства. Девчонка вдруг с ужасающей ясностью поняла, о чём именно думает сейчас эта красивая, но такая несчастная женщина. «Пустая». Это знание впиталось в Дарью годами, капля за каплей, вместе с мамиными бесконечными рассказами, пропитанными желчью и обидой.
В памяти тут же всплыл тот душный южный вечер, от которого никуда не деться. Стрекот кузнечиков за открытым окном, невыносимая жара и мама, Тамара. Уже не та сияющая блондинка с потрёпанного снимка, а уставшая, осунувшаяся женщина с неизменным бокалом дешёвого вина в руке, жадно вглядывающаяся в экран старенького ноутбука.
— Смотри, Дашка, смотри внимательно, — мама тыкала пальцем в фотографию Веры в светской хронике, где та улыбалась с благотворительного вечера. — Видишь, как вырядилась, бриллианты нацепила на пустое место. Думает, если надела дорогое платье, так сразу королевой стала? Пустышка она, поняла? Красивая обёртка, и ничего внутри.
Тамара делала большой глоток, и её глаза, и без того злые, сужались от невыносимой ненависти.
— А знаешь, почему она так фальшиво улыбается, будто ей палку вставили? Потому что боится, Дашка. Пятнадцать лет уже прошло, а наследника у них всё нет и нет. Богатые мужики, дочка, они как короли средневековые. Им нужен наследник, продолжатель рода. А это, — мама презрительно фыркала, разбрызгивая вино, — это сухая ветка, понимаешь? Я специально узнавала, по своим каналам. Говорят, она из этих, как их, клиник по лечению бесплодия не вылезает, денег прорву угробили. Только Бог, Дашка, шельму везде метит. Не даёт он ей детей, потому что нечего там давать. У неё есть шубы и дома, а у меня есть ты — живая, настоящая. Ты его кровь и плоть, его дочь, а она просто дорогая мебель, которая со временем надоест. Рано или поздно он поймёт, что предпочёл бракованный товар. И тогда он к нам ещё приползёт, вот увидишь.
Дарья выросла с этой, как ей казалось, незыблемой истиной, впитанной с молоком матери. Она ехала сюда, в этот холодный, чужой город, чтобы собственными глазами увидеть ту самую надменную стерву, которая украла у её матери счастье, купается в роскоши и даже не подозревает, что скоро её мир рухнет. Но сейчас, глядя на поникшие плечи Веры, на то, как она пытается из последних сил сохранить остатки достоинства перед ней, перед этой наглой девчонкой, Дарья вдруг не почувствовала обещанного матерью торжества. Мамины слова про «бракованный товар» и «сухую ветку», которые так легко слетали с языка в прокуренной кухне, здесь, в этой тишине, под аккомпанемент воющей за окном вьюги, казались какой-то грязью, неуместной и липкой.
— Сахар будешь? — голос Веры вырвал Дарью из тягостных воспоминаний. Вера обернулась от столешницы, держа щипчики над фарфоровой сахарницей. Её идеальный макияж заметно поплыл под глазами, делая лицо не кукольным, а по-настоящему живым и глубоко несчастным.
— Два куска, — буркнула Дарья, поспешно опуская глаза вниз, на столешницу. Ей вдруг стало невыносимо стыдно. Стыдно за то, что она знает эту чужую, выстраданную тайну, которую Вера, судя по всему, носила в себе так долго и тяжело. И ещё стыднее было за то, что она, Дарья, с порога ударила по самому больному, по самому сокровенному, хотя эта женщина, по сути, ничего плохого ей лично не сделала. В этом Дарья была почему-то уверена. Вот только мириться с этой жизненной несправедливостью, с тем, что одним достаётся всё, а другим — ничего, она не желала. Это было слишком сложно для её пятнадцатилетнего мозга, и проще было злиться дальше.
Чайник на плите тихо зашумел, закипая, и этот уютный, домашний звук показался абсолютно неуместным в доме, где только что умерла любовь. За окном продолжала бесноваться вьюга, заметая следы прошлого, а будущее в эту ночь казалось темнее и безнадёжнее, чем декабрьское небо.
Новый год остался где-то далеко позади. Праздник так и не состоялся в доме Веры и Ивана, а все новогодние приготовления — остывший ужин, бутылка дорогого шампанского в ведёрке с растаявшим льдом, нарядная ёлка — отправились прямиком в мусорный контейнер, словно ненужный хлам. Дни потянулись бесконечной серой чередой, превратив некогда уютный особняк в подобие элитной, но от того не менее унылой тюрьмы.
Январь за окнами лютовал по-настоящему. Небо, низкое и свинцовое, тяжело нависло над верхушками сосен, придавливая их к замёрзшей земле, а сад окончательно утонул в огромных сугробах, напоминающих застывшие морские волны. Природа словно замерла в тягостном ожидании развязки этой затянувшейся, нелепой семейной драмы. Жизнь в доме превратилась в тихий, изматывающий душу кошмар. Иван выбрал самую жалкую тактику из всех возможных — тактику страуса, прячущего голову в песок. Он буквально забаррикадировался в своём кабинете, отгородившись от всех тяжёлой дубовой дверью и окружив себя плотной дымовой завесой из дорогих сигар и ароматом выдержанного коньяка. Мужчина, который ещё вчера казался Вере воплощением силы и надёжности, теперь напоминал испуганного призрака, трусливо избегающего любой встречи с реальностью. Он не смотрел в глаза жене, боялся даже дышать в сторону той комнаты на втором этаже, где поселилось его внезапное прошлое, и делал вид, что ничего особенного не произошло.
Вера осталась совсем одна наедине с этим диковатым, неприкаянным подростком. Дарья была попросту невыносима. Казалось, она задалась единственной целью — проверить границы терпения хозяйки дома на прочность. Она нарочно, с каким-то остервенением, громко хлопала дверьми, заставляя вздрагивать хрусталь в старинных сервантах. Из её комнаты, которую Вера выделила ей самую уютную, с видом на замёрзший пруд, постоянно доносилась тяжёлая, агрессивная музыка, разрывавшая благородную тишину дома на куски. Однажды утром Вера, спустившись в гостиную, невольно поморщилась от резкого, неприятного запаха. Воздух был отравлен табаком. Дарья сидела на широком подоконнике, распахнув форточку прямо в морозное январское утро, и с вызовом пускала дым в сторону идеально белых, только что выстиранных штор.
— Чего ты вообще возишься со мной? — прошипела девчонка, заметив, как Вера вошла. Она не обернулась, продолжая смотреть в окно, но когда Вера, проигнорировав сигарету, молча поставила перед ней на журнальный столик тарелку с горячим завтраком, Дарья резко спрыгнула с подоконника. — Беги лучше, расскажи папочке, какая у него дочь неблагодарная и плохая. Что курит, что дверями хлопает, что музыку его драгоценную тишину нарушает. Думаешь, я куплюсь на твои подачки? Думаешь, растаю, как снег, и скажу: «Спасибо, мамочка, какая вы добрая»? Не дождёшься, я не из таких.
Дарья смотрела исподлобья, буравя Веру злым, колючим взглядом, но Вера, обладая уже прожитой жизнью и какой-то внутренней мудростью, видела гораздо больше, чем этот подросток хотел показать. Она замечала, как жадно, почти не жуя, Дарья набрасывается на горячий домашний суп, словно не ела нормальной, человеческой еды не то что днями, а, может, и месяцами. Видела, как эта дерзкая девчонка вздрагивает от каждого резкого звонка телефона и как невольно вжимает голову в плечи, когда в коридоре раздаются тяжёлые шаги Ивана. За этой нарочитой маской циничной уличной стервы, за грубыми словами и слоем дешёвой косметики, размазанной по бледному лицу, пряталась маленькая, насмерть перепуганная душа, которая отчаянно, всем своим существом, нуждалась в простом человеческом тепле.
— Дарья, я тебе уже говорила и повторю снова: ты бы избавилась от своей вредной привычки, пока ещё не поздно, пока это не превратилось в зависимость. Красоты она тебе точно не прибавит, а здоровья отнимет предостаточно. И ещё раз повторяю, теперь уже как правило: в этом доме можно курить только Ивану, и то только на его законной территории, то есть в кабинете. Так что, милая, тебе придётся это правило принять как должное. В остальных помещениях дома курить строго запрещено. И шторы эти очень дорогие, их теперь только химчистка спасёт.
Дарья с каждым днём всё больше поражалась нечеловеческому, как ей казалось, терпению Веры, и внутри неё, вопреки всей её злости, даже начинало просыпаться что-то похожее на стыд за собственное поведение. Но признаться в этом вслух было выше её сил.
Перемирие наступило внезапно, глубокой ночью, когда все маски сброшены и остаёшься только ты сам. Веру мучила бессонница, она стала её постоянным спутником с той самой новогодней ночи. Иван так и не решился с ней поговорить, не нашёл в себе мужества объясниться, рассказать всю правду о своей юности, о Тамаре, о том, почему он молчал столько лет. Прошло уже два дня с тех пор, как на пороге их дома появилась девушка, назвавшая себя его дочерью, а в доме по-прежнему царила гнетущая, тяжёлая тишина. Луна, полная и холодная, как лёд, заливала спальню Веры призрачным, неживым светом, не позволяя сомкнуть глаз ни на минуту. Вера накинула на плечи шёлковый халат, бесшумно, стараясь не скрипеть половицами, спустилась на первый этаж, надеясь, что стакан тёплого молока хоть немного успокоит её измотанные нервы.
На кухне горел только тусклый свет бра, отбрасывая мягкие тени на столешницу из чёрного мрамора. Дарья сидела за столом, обхватив ладонями пустую кружку. Её плечи подрагивали, но она не издавала ни звука — ни всхлипа, ни стона. Только слёзы катились по бледным щекам, смывая остатки боевого раскраса, которым она пыталась скрыть свою юность и беззащитность. В этом безмолвном, почти беззвучном плаче было столько отчаянного детского горя, столько вселенского одиночества, что у Веры внутри всё перевернулось. В этот миг она видела перед собой не дочь соперницы, не дерзкую девчонку, которая ворвалась в её жизнь и перевернула её вверх дном. Перед ней сидел просто несчастный ребёнок, потерявший мать и, как теперь выяснилось, оказавшийся совершенно чужим и ненужным собственному отцу.
Вера не стала включать основной свет, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину и не заставить девочку снова надеть маску. Она тихонько подошла к плите, щёлкнула кнопкой чайника и, когда вода закипела, поставила перед Дарьей дымящуюся чашку с чаем, добавив туда пару листиков мяты и ложечку мёда — точно так же, как когда-то в детстве делала ей сама мама в минуты особой грусти. Дарья дёрнулась, готовая привычно огрызнуться, выпустить свои колючки, но, встретившись взглядом с глазами Веры, замерла. В этих глазах не было ни жалости, которая унижает и вызывает желание защищаться, ни превосходства — только тихое сожаление и странное, почти родственное понимание. Девчонка шмыгнула носом и молча обхватила чашку ладонями, грея замёрзшие пальцы. Вера села напротив, кутаясь в шёлковый халат. За окном с новой силой разыгралась вьюга, бросая в стёкла пригоршни снега. Они сидели в полной тишине, две женщины — взрослая и совсем юная, — нашедшие неожиданное утешение просто в присутствии друг друга.
Февраль закружил над посёлком белые вихри, укутывая мир в пушистую, но обманчивую мягкость. Внутри особняка атмосфера напоминала натянутую до предела струну. Казалось, ещё немного — и она лопнет, больно хлестнув всех участников этой затянувшейся драмы. Иван больше не запирался в кабинете на ключ, но он превратился для Веры в вежливого соседа по коммунальной квартире. Утренний кофе, дежурный поцелуй в щёку, от которого веяло таким холодом, будто его губы касались не кожи, а льда, сухие, ничего не значащие фразы: «Я сегодня задержусь», «Как прошёл день?», «Нужно оплатить счета». За этой ширмой показного благополучия скрывалась зияющая пустота. Он смотрел сквозь жену, не замечая её, а Дарью просто игнорировал, словно она была досадным пятном на их идеальном персидском ковре — пятном, которое нужно перетерпеть, дождаться, когда оно само исчезнет.
Продолжение :