За окнами бушевала декабрьская вьюга, настоящая зимняя стихия, которая, казалось, задалась целью смести всё на своём пути. Ветер завывал в дымоходе с такой тоской, словно отвергнутый любовник, не находящий себе места, и с остервенением швырял пригоршни колючего снега в высокие французские окна, будто пытаясь любой ценой прорваться внутрь, туда, где горел тёплый свет и пахло уютом. Но у него ничего не выходило: массивные стены этого дома, настоящей крепости, которую Иван когда-то возвёл для них двоих, оставались неприступными. Стихия могла лишь бессильно скрестись в стёкла, напоминая о себе.
Вера стояла перед зеркалом в спальне и машинально застёгивала крошечный замочек на колье. Бриллианты, которые муж подарил на пятнадцатую годовщину свадьбы, приятно холодили кожу, но ощущение было странным — словно на шею опустили капли замёрзшей зимней воды. Она всмотрелась в своё отражение. Красивая женщина с безупречной кожей и глубокими глазами смотрела на неё из зеркальной глади. Время словно обходило Веру стороной, не оставляя лишних морщинок, лишь добавив во взгляд ту самую затаённую печаль, которую не мог скрыть даже самый искусный макияж. Пятнадцать лет — хрустальная свадьба, красивая дата для красивой пары, как говорят. Подруги частенько называли её жизнь сказкой, завидовали поездкам на Мальдивы, новой машине, этому огромному дому, наполненному дорогим антиквариатом и звенящей тишиной. Только вот никто из них не знал, насколько оглушительно громкой бывает эта тишина долгими зимними вечерами.
Вера провела ладонью по прохладному шёлку платья, поправляя несуществующую складку. Всё было продумано до мелочей: идеальный дом, идеальный мужчина рядом, идеальный ужин, который уже остывал внизу при свечах. Не хватало лишь одного — того самого живого хаоса, который делает дом по-настоящему тёплым: разбросанных игрушек на пушистом ковре, звонкого смеха, топота маленьких ножек. Она вздохнула, привычно отгоняя от себя эти липкие, тягучие мысли. Сегодня нельзя позволять себе грустить. Иван не любит, когда она плачет, сразу теряется и не знает, куда себя деть. Он для неё — стена, защитник, успешный и сильный мужчина, привыкший решать любые проблемы, даже самые сложные. Кроме одной, той, о которой они оба молчали уже пятнадцать лет.
Вера спустилась в гостиную. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены живые, пляшущие тени. Запах хвои от наряженной ёлки причудливо смешивался с ароматом её духов и тонкой, едва уловимой ноткой предстоящего торжества. Но сердце почему-то сжималось в предчувствии беды, словно метель за окнами пыталась достучаться до неё, предупредить о чём-то неотвратимом.
Звонок в дверь прозвучал резко и требовательно, разрезав бархатную тишину дома, как ножом. Вера вздрогнула от неожиданности. Они никого не ждали, этот вечер был предназначен только для них двоих.
— Не волнуйся, я сам открою, — донёсся из кухни спокойный, уверенный голос Ивана.
Но Вера оказалась у двери раньше. Она подошла к тяжёлой дубовой двери, чувствуя, как внутри поднимается необъяснимое, тёмное волнение. Кто мог прийти в новогоднюю ночь в такую непогоду? Кто решился бросить вызов этой разбушевавшейся стихии? Она повернула ключ и потянула дверь на себя.
В лицо тут же ударил морозный вихрь, заставив её зажмуриться и инстинктивно отшатнуться. Ветер ворвался в прихожую, взметнув подол длинного платья и разметав волосы. На пороге, переминаясь с ноги на ногу и дрожа всем телом, стояла совсем юная девушка. На вид ей было не больше пятнадцати: худенькая, в нелепой, слишком лёгкой для такой стужи курточке, с мокрыми от снега волосами, прилипшими к бледному лбу. Она дрожала, но не столько от холода, сколько от какого-то внутреннего, невероятного напряжения, которое чувствовалось даже на расстоянии.
Девушка подняла глаза. В них не было привычной просьбы о помощи, только вызов — дерзкий, отчаянный, на грани ненависти. Она смотрела не на Веру, а куда-то мимо, в глубину коридора, где уже показался Иван.
— Добрый вечер, — растерянно произнесла Вера, пытаясь справиться с колючим взглядом незнакомки.
Та не ответила, продолжая сверлить глазами появившегося в прихожей мужчину.
— Ну здравствуй, папа, — выдохнула она, и в этом хриплом, простуженном голосе послышалась невероятная, почти пугающая уверенность. Дарья перевела дух, словно собираясь с силами перед последним ударом, и добавила: — Мама умерла. Так что теперь твоя очередь меня кормить.
Вера замерла, чувствуя, как мир вокруг неё начинает замедляться, терять краски, превращаясь в чёрно-белое немое кино. Она медленно, словно в тяжёлом сне, обернулась к мужу. Иван стоял неподвижно, точно громом поражённый. Бокал с вином, который он держал в руке, дрогнул и накренился, и алая капля, сорвавшись, упала на белоснежный ворс ковра. Его лицо, всегда такое спокойное и непроницаемое, сейчас исказила гримаса человека, увидевшего призрака из прошлого. В распахнутую дверь продолжала врываться метель, занося снег на дорогой паркет, но никто из них не замечал холода. Настоящий мороз, ледяной и пронизывающий до самых костей, рождался сейчас не на улице, а здесь, в этой тёплой, уютной прихожей. И имя этому морозу было — ложь.
Метель, словно почувствовав, что её время пришло, ворвалась в дом с новой силой. Ледяные снежинки бесшумно таяли на дорогом паркете, превращаясь в маленькие лужицы, похожие на слёзы, которые этот дом никогда не показывал.
Вера стояла не в силах пошевелиться, боясь сделать даже вдох. Она ждала. Ждала, что Иван сейчас громко и уверенно рассмеётся, как он умел, наберёт номер охраны, выставит эту странную девчонку за дверь и скажет: «Верочка, это чья-то глупая, злая шутка». Она цеплялась за эту спасительную мысль, как утопающий хватается за соломинку, не отрывая взгляда от мужа. Но Иван молчал, и в этом тяжёлом, гнетущем молчании рушился весь её мир.
Мужчина, который всегда был для неё воплощением чести и силы, сейчас выглядел совершенно сломленным. Плечи его поникли, а взгляд был прикован к лицу незваной гостьи. В его глазах читался самый настоящий испуг человека, которого внезапно настигло прошлое, от которого он, возможно, надеялся убежать навсегда.
Незнакомка заметила эту реакцию и криво усмехнулась. Её губы, посиневшие от холода, дрогнули в злой, торжествующей гримасе. Она небрежно, почти демонстративно, бросила на изящный столик в прихожей потёртый, замусоленный снимок.
— Если память у тебя отшибло, я напомню, — её голос сорвался на простуженный хрип, но в нём звенела сталь. — Это мама. Тамара. Анапа, две тысячи пятый год.
Вера перевела взгляд на фотографию. Время не пощадило дешёвую бумагу: уголки обтрепались, цвета поблёкли, но изображение оставалось достаточно чётким. Молодой, загорелый Иван, счастливый и беззаботный, обнимал за талию яркую, улыбающуюся блондинку. Они стояли на фоне моря, и в той, другой жизни, у её мужа была улыбка, которую Вера видела так редко.
— Ты знал? — вопрос вырвался из самой глубины её души тихим, обескровленным шёпотом, едва слышным из-за воя ветра за спиной. — Ваня, скажи мне… ты знал, что у тебя есть дочь?
Он наконец-то оторвал взгляд от девушки и посмотрел на жену. В его глазах плескалась такая бездна отчаяния и вины, что Вере захотелось зажмуриться, лишь бы не видеть этого. Он не ответил, не нашёл в себе сил даже на спасительную ложь. И это безмолвное признание ударило её сильнее любой пощёчины. Столько лет они ходили по врачам, выстаивали очереди в храмах, ездили к светилам медицины, мечтая о чуде. Она винила себя, плакала ночами в подушку, считая себя бракованной, неполноценной женщиной, не способной подарить любимому мужчине наследника. А он всё это время жил, зная, что где-то растёт его ребёнок, его дочь. Он просто берёг свой покой.
Девчонка тем временем, не спрашивая разрешения, скинула с плеч промокший рюкзак прямо на пол, словно уже чувствуя себя здесь хозяйкой.
— Классная у вас хата, — протянула она с плохо скрываемой завистью, окидывая взглядом высокий лепной потолок и хрустальную люстру, в гранях которой играли отблески уличных фонарей. — Мать всегда говорила: он там хорошо устроился, папаша наш. — Она перевела взгляд на Веру, рассматривая её с наглым, оценивающим любопытством. — А ты, значит, и есть та самая жена, про которую она рассказывала.
Гостья шагнула ближе, и Вера уловила запах дешёвых сигарет и сырой, промёрзшей одежды, который так не вязался с ароматом хвои и французских духов, витавшим в доме.
— Я Дарья, — представилась девчонка с вызовом, вздёрнув острый подбородок. — Мама про тебя рассказывала. Говорила: она красивая, конечно, но пустая, как цветок в витрине, — одни понты.
Эти слова должны были ранить, задеть за живое, но Вера почувствовала лишь странное, спасительное оцепенение. Боль была настолько огромной, что сознание просто отказалось её воспринимать, отгородившись глухой стеной. Внутри неё, там, где ещё минуту назад жила любовь и вера в мужа, теперь расстилалась выжженная пустыня.
Иван, словно очнувшись от столбняка, сделал шаг вперёд. Краем глаза Вера заметила его движение, но не пошевелилась.
— Дарья! — Его голос прозвучал глухо и хрипло, словно он сам только что проснулся. — Зачем ты здесь? Как ты вообще нас нашла?
— А мне, понимаешь, некуда больше идти, папочка, — со злостью выплюнула она, и в её глазах на мгновение блеснули слёзы, которые она тут же задавила. — Квартиру нашу опечатали за долги, мать полгода как схоронили, а больше у меня никого нет. Или ты думаешь, мне от хорошей жизни приспичило в такую даль переться, тебя разыскивать?
За окнами буря, казалось, решила всерьёз проверить этот дом на прочность. Ветки деревьев в саду с жалобным скрежетом хлестали по стёклам, словно просясь внутрь, к теплу. Вера посмотрела на мужа, потом на эту дрожащую, колючую, как рассерженный ёж, девчонку. В ней было столько злости и бравады, но за этой напускной грубостью Вера, обладающая безошибочным женским чутьём, смогла разглядеть всепоглощающий животный страх одиночества. Страх ребёнка, оставшегося совсем один в огромном и равнодушном мире.
Вера глубоко вздохнула, расправляя плечи и пытаясь справиться с нарастающей внутри дрожью. Она была хозяйкой в этом доме, и даже если фундамент её замка только что превратился в песок, она не собиралась падать лицом в грязь перед этой девчонкой и уж тем более перед собственным мужем.
— Закрой дверь, Иван, — произнесла она ровным, спокойным голосом, в котором, однако, слышалась непривычная требовательность. — Мы выпустим всё тепло из дома, а топить заново мне что-то совсем не хочется.
Она перевела взгляд на Дарью, всё ещё стоявшую на пороге в своей промёрзшей курточке, и жестом пригласила её войти.
— Раздевайся, не стой на сквозняке. В такую погоду я даже собаку на улицу не выгоню, не то что человека, который замёрз до костей. Оставайся, конечно. А утром… утром мы спокойно решим, что дальше делать с твоей правдой и с нашей ложью, которая, как выяснилось, длилась все эти годы.
Иван не выдержал этого ровного, убийственно спокойного тона. Он пробормотал что-то невнятное про срочный звонок партнёру из-за границы, про дела, которые даже в новогоднюю ночь не могут ждать ни минуты, и, не глядя ни на жену, ни на дочь, скрылся за тяжёлой дубовой дверью своего кабинета. Это было самое настоящее бегство — позорное, трусливое бегство мужчины, который не нашёл в себе сил встретить правду лицом к лицу.
Вера осталась одна, точнее, наедине с этой неожиданной девочкой, которая одним нажатием на дверной звонок умудрилась разрушить её хрустальный мир до основания.
— Пойдём, — тихо, почти безжизненно сказала Вера, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. — Тебе нужно согреться с дороги, а то заболеешь.
Они прошли в просторную кухню, где всё сияло стерильной чистотой и дорогим дизайном. За огромным панорамным окном продолжала бушевать стихия, словно не желая униматься. Снег валил густыми хлопьями, засыпая сад, укрывая деревья белыми саванами, будто пытаясь стереть с лица земли этот дом вместе с его растерянными обитателями, не сумевшими сохранить свой праздник.
Вера достала из шкафа чашки, заварочный чайник с изящным рисунком, поставила их на столешницу из чёрного мрамора. Её движения были механически чёткими, но при этом совершенно безжизненными, словно их выполнял робот. В голове набатом, заглушая даже вой вьюги за окном, стучало одно-единственное слово, которое бросила эта дерзкая девчонка: пустая. Оно жгло сознание раскалённым клином, проникая в самые потаённые глубины души. Как же странно и страшно осознавать, что чужой человек, уличный подросток, так легко, с почти хирургической точностью, нащупал самое уязвимое, самое больное место в её душе, о котором она сама старалась не думать.
Память, этот безжалостный палач, тут же отмотала время назад, подкидывая картинки одна страшнее другой. Перед глазами Веры поплыли не праздничные огни, а бесконечная череда белых больничных потолков. Москва, Израиль, частные клиники Швейцарии, куда они летали на самолёте бизнес-классом. Она помнила каждый укол гормонов, оставлявший на её нежном животе болезненные синие отметины. Помнила ту тошнотворную дурноту от пилюль, которые глотала горстями, свято веря, что следующая порция точно поможет, обязательно сотворит это долгожданное чудо. Каждый месяц превращался в пытку: две недели сумасшедшей надежды, когда она прислушивалась к себе, боялась лишний раз вздохнуть, мысленно придумывала имена будущему ребёнку и даже представляла, какие обои поклеит в детской. А потом наступал день, когда мир в очередной раз безжалостно рушился. Очередной тест с одной полоской летел в мусорную корзину, а Вера сползала по холодной стене ванной, зажимая рот рукой, чтобы Иван не слышал её безутешного, разрывающего горло воя.
Иван, конечно, всегда поддерживал её, был рядом, крепко держал за руку, утешал, шептал: «Мы справимся, родная, у нас всё получится». Она боготворила его за это нечеловеческое терпение, за то, что не упрекает, не бросает. А он, оказывается, пока она сходила с ума от боли, чувствуя себя бракованной вещью в дорогой золотой обёртке, уже давно всё имел. Где-то там, на берегу тёплого южного моря, спокойно росла его дочь.
Продолжение :