НАЧАЛО:
4. Тот, кто выжил
Яромир, вернувшись в дом, чувствовал облегчение. Прижимая к груди книгу, он знал, что вступил на некий путь, с которого уже нельзя свернуть. На его плечах теперь лежала ответственность, что раньше принадлежала его бабушке. Но насколько тяжела эта ноша – он узнает только со временем. Перелистывая страницы книги, он быстро понял, с чего ему нужно начать. С трав. Да, ему нужно запастись травами, чтобы начать делать… зелья? Лекарства? Как это можно было назвать в современном мире?
Травы. Раньше это была просто зелень под ногами, но теперь они обретали смысл. Бабушка тщательно зарисовывала травы и давала краткое описание к их сбору, и даже отмечала полянки и удобные места для сбора. Вокруг деревни их оказалось довольно много, что облегчало для Яромира работу. Для начала он как следует убрался – смахнул пыль с многочисленных полок, протопил ещё раз печь. Перемыл все банки и мерные склянки, натаскал полную бочку колодезной воды.
Соседки наблюдали за его действиями с любопытством, и над деревней слышался едва различимый шепоток. Внук знахарки за дело принялся, вот только выйдет ли у него? Особо прозорливые старушки замечали рисунок из тонких шрамов на его руках, и боязливо отводили взгляд. У бабки точно такие же были.
Первым делом направился Яромир на одну из полян, где были подходящие для сбора травы. Незнакомая поляна, туда бабушка его не водила, но он без труда сориентировался в лесу. Взял он с собой корзинку, дно которой было устлано какой-то старой тряпкой. И уже на поляне он решил её выкинуть, а когда достал её, увидел пожелтевшую от времени тетрадь. Вскинув от удивления брови, Яромир аккуратно достал её, прочитав на обложке своё имя. Всё остальное давно уже стёрлось, но открыв тетрадь, он понял, что это медицинская карта. Его медицинская карта! Но зачем бабушка спрятала её в корзинку? Была уверена, что он найдёт её?
Яромир вновь устроился под сосной, прижавшись спиной к ней. Странно, но ему было комфортно именно под сенью сосен, а смолистый запах бодрил лучше, чем чашка кофе.
Странно, но чернила в карте сохранились. Это был его первый, детский, документ, в котором скрупулёзно записывалось состояние здоровье с самого рождения. Он не был врачом, мало что понимал в диагнозах, но прочитав несколько строк покрылся ледяным потом. Если верить написанному, он не должен был дожить и до пяти лет. Его н должно быть здесь!
Яромир нервно облизнул губы, вчитываясь в безжалостные, сухие строки. Анализы, обследования, лечения. И подтверждение его диагноза. Но потом появился почерк бабушки. Словно она отобрала карту вместе с ребёнком, и начала описывать его лечение. Но она ведь никогда ему не рассказывала об этом! Может быть, она оставила это для него? Чтобы он узнал про своё детство, которое толком и не помнил лет до одиннадцати?
Парень вспоминал урывками – жар печи, что обжигал кожу. Невыносимый запах трав, который словно пытался его задушить. Шёпот бабушки и её круглое, белое лицо, что склонялось над ним, и её глаза были полны мглы. И горький, невыносимо горький отвар, который она вливала в него. Яромир, на самом деле, думал, что это просто дурные сны, и никогда не придавал значения фрагментам своих воспоминаний. Но теперь… он мазнул взглядом по строчкам, что были оставлены бабушкой: «Хотели отказаться, я не позволила. Вот ещё! Это мой внук, моя кровь. И я забрала его, сказала, что выхожу. Конечно, они мне не поверили, обозвали сумасшедшей, но мне наплевать. Не знаю, откуда оно к нему прицепилась, но вижу, что не должно было. Но что толку разбираться в первопричинах? Надо гадость эту из него выгнать. Забрала его, пошли они куда подальше! Коль лезть будут – прокляну. Они его не заслужили, а я - заслужила».
Яромиру показалось, что он даже слышит голос бабушки, которая говорит то, что написала. Строгий и скрипучий, но с тонкой, едва ощутимой ноткой любви. Писала бабушка, наверное, про его родителей, о которых он ничего не знал. Когда спрашивал у бабушки, та сердито поджимала губы и говорила, что они пропащие, не нужно с такой роднёй связываться. От и всё, что он знал, но бабушкиного воспитания и любви ему хватало. Поэтому, со временем, он престал спрашивать, а немного позже и думать о родителях. Наверное, если бы они могли, они к нему приехали, или дали о себе как-то знать.
А ведь, получатся, она его выходила. Отпоила отварами своими, прогнала дурную хворь. Была всегда строгой, ругала часто за мальчишеские проделки. В город провожала, украдкой вытирая платочком слёзы, но не отговаривала его. Он молодой, ему жить надо, а не тухнуть в деревне, где остались старухи да пропойцы. Яромир вспоминал бабушку, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он улыбался, нисколько не стыдясь того, что плачем. В груди было тепло – она ведь столько для него сделала!
И продолжает делать даже сейчас, когда её уже нет рядом. Оставила ему множество подсказок, отправила на путь, который прошла когда-то сама. Потому что он – её кровь. И ему достался её дар, и удалось договориться с лесным чудовищем.
Яромир медленно закрыл карту, и положил обратно в корзинку. Он сожжёт её, наверное, когда вернётся домой. Больше она не нужна, а ему хватило правды, что в ней была. Он сохранит её в своей памяти, и не будет забывать поступка, что совершила бабушка ради него. А он продолжит её дело, хотя ему многому ещё предстоит научится. Опустив взгляд, он с удивлением отметил, что шрамы стали чётче. Словно он сделал ещё шаг по невидимой тропе. Но узор пока был ему непонятен.
Вытерев лицо, парень поднялся на ноги, беря в руки маленький серп. Его лезвие блеснуло в лучах солнца и, открыв бабушкину книгу на нужной странице, он принялся за дело.
5. Тот, кто не может говорить
Он редко достаёт меня. Интересно, что он вспоминает, когда сжимает пальцами мою ткань? Яромир надевает меня редко, теперь просто хранит, только иногда доставая из своего рюкзака. Странно, почему он не переложит, меня в шкаф? Но я понимаю, что это значит. Он вспоминает её – Екатерину.
Сегодня он снова достал меня. За приоткрытым окном надрывается соседский петух и в комнату скользит утренняя прохлада. Терпко пахнет недавно собранными травами и молоком, которым угостила Яромира соседка. Да, взгляд парня затуманился, а пальцы сильнее сжали мою ткань. Он вспоминал тот самый последний день, то они провели с Катей. Последний день, когда можно было считать их парой.
И вот то я видел.
Кадр первый. Катя сидит на подоконнике, поджав под себя одну ногу. Она – в серой водолазке, которая обтягивает её, словно вторая кожа.
- Ты слишком серьёзный, - говорит она. Яромир вздрагивает, словно девушка дала ему пощёчину. Она смотрит на улицу, болтая ногой, а пятно от кофе расползается по мне. Я ведь обычная футболка, во мне нет ничего особенного. Я могу только слушать и наблюдать. Эти слова я запомнил, а ещё её голос – ровный, без всяких эмоций. Он что-то ответил, и она вздрогнула. Странно, что я не запомнил ответа Яромира. Зато я ясно видел, как она судорожно сглотнула. Кажется, его ответ не пришёлся Кате по нраву.
Кадр второй. Она слезла с подоконника и стоит прямо перед Яромиром. Очень близко. Машина за окном продолжала сигналить без остановки. И этот назойливый звук ввинтился в мою ткань, словно застрял в нём навсегда. Или это память Яромира? Катя поднимает руку и касается его щеки, но он ничего не делает. Не отшатнулся, но и не прильнул. Просто стоял.
- Ты не хочешь меняться, - сказала она.
Или нет?
Я напрягаю свою трикотажную память. Она сказала не так. Она сказала по-другому. Её губы двигались иначе, произнося совершенно другие слова. Я почувствовал, как по спине Яромира потёк пот. Но Яромир сейчас держит меня в руках, и в его ушах звучит именно это фраза: «Ты не хочешь меняться».
Он так часто прокручивал эту фразу в голове, что она въелась в меня, словно кофейное пятно. Она стала настоящей и заменила ту, другую.
Кадр третий. Она отошла к окну. Спина была прямой, словно Катя проглотила жердь. Машина наконец заткнулась, и в комнате стало тихо.
- Мне и так хорошо, - вот, что сказал он.
Нет, снова мимо. Он сказал совсем другое. Но что именно? Нити моей памяти уже совсем старые. В мою ткань настолько сильно въелись чужие воспоминания, в которых есть несколько фальшивых стежков. То, что он подменил, чтобы успокоить себя.
- Я не могу, - вот, что он сказал на самом деле. Не может быть другим. Не может остаться с ней. Не может быть удобным и таким, каким она его хочет видеть.
Кадр четвёртый. Она издала смешок, надсадный и тоскливый. Короткий, словно это был всхлип, а после отвернулась к окну. За ним уже стемнело, и я хорошо разглядел её выражение лица. Это было выражение лица человека, которой только что потерял нечто очень важное. Мокрые глаза и плотно сжатые губы, и взгляд – тоскливый и словно потерянный.
А потом Яромир ушёл. На следующий день он забрал свои вещи, но меня, с того самого дня, он больше ни разу не надевал. Только иногда доставал, сжимал в руках, прижимал к лицу. Снова и снова он возвращался в своих воспоминаниях к последней встрече с Катей. Раз за разом он словно переделывал самого себя, изменял свои воспоминания.
Он мнёт меня пальцами, а потом вдруг замирает. За окном радостно звучит звонкий птичий голос, который приветствует новое утро. А глаза у Яромира становятся большими – он понял. Осознал глубину той подмены, которую совершил, лишь бы облегчить себе душу.
- Она говорила совершенно не так. Она боялась, но хотела, чтобы я остался с ней, - шепчет он сам себе откровение. - Я совершенно об этом забыл. Я всё перепутал…
Слова дрожат в прохладном воздухе, но, кажется, ему стало легче. Когда он понял и признал, разобрался в этом хитром клубке собственных воспоминаний.
- Спасибо, - шепчет он, непонятно к кому обращаясь. Вряд ли он обращается ко мне. Я просто старая футболка с дырой по шву и пятном от латте. Пятном, что оставила та, которой больше нет в его жизни. Которой, может быть, вообще не было – такой, какой он её запомнил.
Но пятно есть. Пятно настоящее.
Яромир аккуратно складывает меня и кладёт на стол. А после тянется к старой книге, от которой пахнет цветами и травами. Он листает страницы, и его лицо спокойно.
А я лежу и смотрю. Мне больше ничего не остаётся.
Продолжение:
ЗЫ. Получилось разбить не слишком равномерно, но и разные размеры подглав.
