Днём Алёна умела притворяться.
Она могла улыбаться маме по телефону, будто ничего не случилось. Могла варить борщ с таким видом, будто это — самое важное дело в мире. Могла играть с Серёжей в машинки, повторять за ним «би-би», хлопать в ладоши, когда он делал первый шаг к новой игрушке. Могла даже обнимать Виктора, когда он приходил с работы, и говорить: «Ты выглядишь уставшим».
Всё это было игрой. Тонкой, изящной, почти убедительной.
Но ночью маска падала.
Виктор засыпал рано — всегда. Сразу после ужина, как будто его тело требовало отдыха от какой-то невидимой, изнуряющей работы. Он ложился на свою сторону кровати, поворачивался к стене и через пару минут начинал дышать — ровно, глубоко, безмятежно. Спящий Виктор казался другим: мягким, почти детским. Иногда Алёна смотрела на него и ловила себя на мысли: «А где же тот, кто подал мне зонт?»
Но его не было.
Тот Виктор исчез — растворился, как утренний туман под первыми лучами солнца. Осталось только это… существо. С его лицом, его голосом, его именем. Или, может, всё это время он и был таким? Может, тот добрый, заботливый мужчина — всего лишь приманка? Маска, надетая на то, что не умеет любить, а только имитирует?
Лёжа в темноте, Алёна слушала его дыхание.
Оно было странным. Не храп — нет. Что-то более глубокое, гортанное, будто шло не из лёгких, а из-под пола, из самой земли. Иногда оно обрывалось на несколько секунд — и в этой внезапной тишине её сердце начинало колотиться, как птица, запертая в клетке. Потом дыхание возвращалось — и она снова могла вдохнуть.
Слёзы она прятала. Под подушку. В рукав. Внутрь.
Не хотела, чтобы Виктор заметил. Потому что, если замечал — улыбался. Той улыбкой. Холодной, вкрадчивой, будто говорил без слов: «Я знаю, что ты слаба. Я знаю, что ты никуда не денешься».
И ещё — не хотела, чтобы Серёжа видел.
Её трёхлетний мальчик уже перестал бегать с криками по квартире. Перестал спрашивать «почему небо голубое» и «почему папа сердится». Теперь он просто сидел в углу, прижавшись к стене, и смотрел на отца большими, немигающими глазами. Глазами, полными такого страха, который не должен жить в детях.
Иногда Алёне казалось: он видит то, чего не видит она.
Что-то за пределами человеческого. Что-то настоящее.
Эта мысль леденила сильнее любого удара.
Однажды ночью — ровно через три месяца после первого раза, когда Виктор поднял на неё руку — она проснулась от странного ощущения.
Кто-то смотрел на неё.
Она не шевелилась. Не открывала глаз. Просто лежала, затаив дыхание, чувствуя, как по коже ползёт этот взгляд — плотный, липкий, почти осязаемый. Не как взгляд человека. Как будто её рассматривали сквозь плоть, до самой души.
Потом — открыла глаза.
Виктор сидел на краю кровати.
Прямо напротив неё. Неподвижен. Глаза — широко раскрыты. И в них… светилось. Не отражалось — светилось. Тусклым, мертвенно-серым светом, будто внутри его черепа горела свеча, которую никто не зажигал.
— Виктор? — прошептала она.
Он не ответил.
Только медленно, очень медленно — как ящерица или змея — моргнул. Потом лег обратно, повернулся к стене. Через минуту его дыхание снова стало ровным, глубоким, «нормальным».
Алёна не сомкнула глаз до утра.
На рассвете он встал, как обычно. Поцеловал её в щёку — сухо, машинально — и ушёл на работу. Ни слова. Ни взгляда. Ни следа того, что было ночью.
Она молчала.
Потому что боялась.
Боялась его гнева. Боялась за Серёжу. Боялась, что однажды этот взгляд вернётся — и она больше не проснётся.
А по вторникам приходила Настя.
И только тогда дом становился домом.
Не тюрьмой. Не ловушкой. А местом, где можно дышать.
Настя входила, как будто ничего не изменилось. Как будто они всё ещё студентки, которые встречаются за чашкой кофе и обсуждают экзамены.
— Здравствуй, — говорила она, снимая куртку.
И в этом простом слове была целая вселенная: «Я здесь. Ты не одна. Я вижу тебя».
Она была невысокой, каштановые волосы — в небрежный хвост, глаза — карие, но не просто карие. В них жило что-то большее. Не тревога. Не жалость. А знание. Будто она видела мир не только глазами, но и чем-то древним, спрятанным глубоко внутри.
Алёна давно подозревала: Настя знает. Знает больше, чем говорит.
Может, поэтому она никогда не боялась Виктора. Может, она видела то, что скрывалось под его кожей.
В тот вторник Настя принесла свёрток.
Маленький, завёрнутый в потёртый бархат, от которого пахло стариной — пылью, воском, травами, запертыми в сундуках на десятилетия. Запах, который Алёна помнила с детства: бабушкин сундук, где лежали вещи, к которым нельзя прикасаться.
— Что это? — спросила она, беря свёрток.
Он был тяжёлым. Не физически — внутренне. Как будто в нём хранилась не вещь, а память. Или предупреждение.
— Открой, — сказала Настя.
Алёна развернула ткань.
Внутри лежал перстень.
Металл — не серебро. Светлее. Холоднее. Живее. Когда она коснулась его пальцами, по спине пробежали мурашки — не от страха, не от холода, а от ощущения, что он узнал её.
Перстень был древним. Очень древним.
И он ждал именно её.
Продолжение следует...
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️