Вода — это, конечно, источник жизни. Но только не тогда, когда она тебе на голову льётся с потолка в час ночи, да ещё и не просто так, а с мерзким хлюпаньем и кусками побелки. Моя жизнь, и без того последнее время похожая на слегка подтекающий кран, дала течь окончательно.
Я стояла посреди комнаты в трусах и майке с надписью «Плохая девочка», смотрела на набухающее жёлтое пятно на потолке и слушала, как где-то наверху, у соседа-ботаника, который, судя по звукам, пытался заткнуть прорванную трубу голыми руками и матом, творится апокалипсис местного масштаба.
— Твою ж дивизию! — заорала я так, что, кажется, проснулся весь наш старый, ещё довоенной постройки, дом на окраине.
И в этот момент пятно не выдержало. Потолок, который и так, честно говоря, видел лучшие годы (ещё при царе Горохе, наверное), с мокрым чавканьем лопнул, и на мой любимый дубовый паркет, доставшийся от бабушки, рухнул кусок штукатурки. А следом хлынула вода.
Вот так я, Кира, дизайнер интерьеров, который другим людям создаёт уют, а себе вечно ничего не успевает, вступила в самую тесную и унизительную фазу отношений с соседом сверху. С Лёней. Лёня был высоким тощим молодым человеком в очках, который работал на удалёнке программистом и, судя по всему, считал, что общение с людьми, это вирус, а выход на улицу, опасная для жизни авантюра. Мы здоровались, встречаясь в подъезде. Он смотрел в пол, я — сквозь него. Идеальный симбиоз.
До этой ночи.
====
Аварийка приехала удивительно быстро, минут через сорок. Два заспанных мужика в синих робах, пахнущих соляркой, поднялись к Лёне, поковырялись там, покрутили вентили и, перекрыв воду во всём стояке, вынесли вердикт: врезка старая, ржавая, лопнула. Менять надо, а пока — терпите до утра.
— Вы уж там как-то договаривайтесь, — зевнул старший, косясь на мои голые ноги, прикрытые теперь уже старым пуховиком, накинутым поверх майки. — Жильё не ваше? Муниципальное? Ну, тогда УК будет разбираться. А вы, гражданочка, ведро подставьте. Или таз.
Они ушли. А я осталась стоять на лестничной клетке, сжимая в руках это самое ведро, и смотрела на дверь Лёни. Дверь была обита старым дерматином, с какой-то дурацкой наклейкой «Осторожно, злая собака», хотя собаки у него отродясь не было. И вот из-за этой двери, из-за этого молчаливого, вечно уткнувшегося в телефон человека, на меня сейчас лилась вода.
Я забарабанила кулаком.
— Лёня! Открывай! Разговор есть!
Дверь приоткрылась ровно на ширину цепочки. В щели показался его нос в очках и взлохмаченная макушка.
— Я всё слышал, — прошелестел он. — УК разберётся. Я завтра позвоню.
— Завтра?! — мой голос, кажется, перешёл в ультразвук. — У меня там, между прочим, паркет! Бабушкин! Раритет! А по нему сейчас вода гуляет, как по Венеции! Открывай давай, будем разбираться сейчас!
Лёня молчал. Видимо, взвешивал риски: открыть дверь разъярённой бабе или запереться и надеяться, что она уйдёт.
Он открыл. И мы простояли на пороге его квартиры минут двадцать. Я орала, размахивая ведром как знаменем. Он молчал, периодически поправляя очки. В его квартире, кстати, пахло свежей выпечкой. Странно. В час ночи?
—Ты хоть понимаешь, что я теперь буду делать с этим потолком? А с полом? Ты оплачивать это всё будешь? Ты, программист хренов! —кипятилась я.
— Это страховой случай, — тихо сказал он. — Я заявку подам. Всё компенсируют.
— Да мне не компенсация нужна, мне жить где-то надо! А пока они там будут ходить, комиссии собирать, я как жить буду?
— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как адреналин схлынул, и на смену ему пришла дикая усталость. — Завтра поговорим. Спокойной ночи. Хотя какое там, блин, спокойной.
Я ушла к себе, подставила под оставшуюся капель все кастрюли, какие нашла, и провалилась в тревожный сон под ритмичное кап-кап-кап.
====
Утро пятницы было солнечным и безнадёжным. Солнце, как назло, ярко светило в окно, высвечивая все ужасы минувшей ночи. Потолок напоминал карту местных боевых действий: вздутия, трещины, ржавые разводы. Паркет в том углу вспучило. В кастрюлях плескалась рыжая вода.
Пришла проверка из УК, толстая Галина Ивановна с блокнотом, покивала, поцокала языком, составила акт и сказала, что ремонт — косметический, но ждать его можно до второго пришествия.
— Самим проще, — резюмировала она, пряча блокнот в безразмерную сумку. — Если договоритесь с соседом, конечно.
Я мрачно смотрела на потолок. Договориться. С этим молчуном. Проще танк купить.
И тут в дверь позвонили. Три коротких, несмелых звонка.
На пороге стоял Лёня. В руках он держал две кружки. В одной был кофе, в другой — чай. Над кружками поднимался пар.
— Я не знал, что ты пьёшь, — сказал он, протягивая мне обе кружки. — Выбирай.
Это было так неожиданно, так по-дурацки трогательно, что я растерялась. Я взяла кофе.
— Заходи, — буркнула я, отступая в глубь квартиры. — Смотри, что ты наделал.
Лёня вошёл, огляделся. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса вины.
— Я же говорю, страховая… , — начал он.
— Да ну её в баню, твою страховую! — перебила я. — Тётя Галя уже была. Сказала, мы сами. Сами, понимаешь? Мне теперь это всё за свой счёт и самой делать?
— Я помогу, — вдруг твёрдо сказал он. — Я всё куплю. Материалы. И сделаю. Я умею.
Я посмотрела на его длинные, тонкие пальцы, которые, наверное, только по клавиатуре стучать и умеют, и хмыкнула.
— Ты? Шпаклевать?
— А что? — в его голосе проскользнула обида. — Я в детстве отцу всё время помогал. И на даче. Я знаю, чем грунтовка от шпаклёвки отличается.
Я задумалась. Денег на бригаду у меня правда не было — заказчик за последний проект ещё не рассчитался. А тянуть с ремонтом нельзя.
— Ладно, — сказала я неожиданно для самой себя. — Уговорил. В субботу едем в строймаркет. Но учти, я буду командовать парадом. Я дизайнер или кто?
— Хорошо, — кивнул он, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Командуй.
====
Субботнее утро началось с того, что Лёня ждал меня у подъезда в своей старой «Тойоте». Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно на просыпающийся город, он — на дорогу. Тишина была тяжёлой, как та самая мокрая штукатурка.
В гипермаркете начался ад. Я, как человек творческий, выбирала краску по цвету и фактуре. Лёня, как технарь, — по составу, сроку годности и цене за литр.
— Эта слишком матовая, будет всё видно, — говорил он, тыкая пальцем в мою банку.
— А эта слишком глянцевая! — парировала я. — Будет бликовать, как ёлочный шар!
Мы чуть не подрались у стеллажа с валиками. Но все-же, путём сложных переговоров и взаимных уступок, набрали полную тележку всего необходимого. Я отметила про себя, что он ни разу не ошибся в выборе грунтовки или шпаклёвки. Брал именно то, что нужно. И считал деньги. Мои, между прочим, деньги.
Когда мы грузили всё это добро в машину, я не выдержала.
— Слушай, а откуда ты правда всё это знаешь? Ну, про стройматериалы?
— Я же говорил, — пожал он плечами. — Дача. И потом, когда с девушкой жил, мы квартиру ремонтировали. Я всё сам делал.
— С девушкой? — переспросила я, садясь в машину. — А где она сейчас?
— Ушла, — коротко бросил он и завёл двигатель.
Я не стала лезть. Мало ли. Моя личная жизнь тоже была сплошной катастрофой. Все мужики, которые попадались, норовили сделать из меня то «запасной аэродром», то «подругу для души», то просто «удобную дуру». К тридцати двум годам я уже устала от этого и, кажется, озлобилась. Отсюда и моя манера — нападать первой, чтобы не успели ударить.
День пролетел незаметно. Мы затащили материалы в мою квартиру, и Лёня, не дожидаясь понедельника, сразу взялся за дело. Он ловко застелил пол плёнкой, достал свой инструмент (у него с собой оказался отличный перфоратор и шуруповёрт) и начал сбивать старую, вздувшуюся штукатурку.
Я стояла в стороне и смотрела. Он работал молча, сосредоточенно. Очки съехали на кончик носа, на лбу выступила испарина. И в этот момент, глядя на него, заляпанного пылью и какой-то дрянью, я вдруг поймала себя на мысли, что он совсем не такой уж и «овощ». Было в его молчаливой сосредоточенности что-то надёжное, что-то настоящее.
Когда стемнело, мы закончили с зачисткой. Лёня собрал инструменты, вытер руки влажной салфеткой и сказал:
— Я пойду. Завтра с утра приду, будем грунтовать.
— Спасибо, — сказала я просто.
Он кивнул и ушёл. А я осталась одна в квартире, пропахшей пылью и строительной химией, и почувствовала… пустоту. Странную такую, тягучую. На подоконнике в кухне я заметила забытую им отвёртку. Взяла в руку, покрутила. Металл ещё хранил тепло его ладони.
Утром в воскресенье я решила подняться к нему сама. Вернуть отвёртку и заодно позвать завтракать. Всё-таки человек пашет на меня вторые выходные. Надо бы и его покормить.
Дверь его квартиры была приоткрыта. Я толкнула её и вошла в прихожую.
— Лёнь? — позвала я. — Я отвёртку твою…
И замерла. В комнате царил полумрак, а в центре стоял мой маленький дубовый табурет. Тот самый, который тоже пострадал от воды — у него отклеилась ножка и облупился лак. И Лёня, сидя на корточках, аккуратно, маленькой кисточкой, покрывал эту ножку лаком. Рядом стояла открытая банка, точно такого же оттенка «золотой орех», как был мой паркет.
Он меня не слышал. Он был полностью поглощён процессом. Я смотрела на его ссутуленную спину, на то, как осторожно он водит кистью, и в горле у меня вдруг встал ком. Никто никогда не чинил мои вещи. Никто никогда не думал обо мне настолько, чтобы вот так, молча, без просьб, взять и починить то, что сломалось.
Я тихонько вышла, прикрыв дверь. Постояла на лестнице, глубоко вздохнула и нажала на звонок.
Лёня открыл, пряча руки за спину. Вид у него был смущённый, как у нашкодившего мальчишки.
— Привет, — сказала я, делая вид, что ничего не видела. — Я вот отвёртку твою принесла. И вообще, пойдём завтракать. Я кофе сварю. Только у меня молоко, кажется, кончилось.
— У меня есть, — быстро сказал он. — Я принесу.
— И печенье своё захвати, — улыбнулась я. — Ночное. Я вчера у тебя запах почуяла.
Он густо покраснел, но кивнул.
====
Мы сидели на моей кухне. Солнце уже вовсю светило в окна, и в его лучах танцевали пылинки, поднятые ремонтом. Лёня принёс молоко и целую жестяную банку, доверху наполненную домашним печеньем — рассыпчатым, с шоколадной крошкой.
— Это ты сам? — спросила я, отправляя в рот одно. — Боже, как вкусно!
— Когда нервничаю, пеку, — признался он, поправляя очки. — Успокаивает.
— А чего ты нервничал ночью в четверг?
— Так вода же, — улыбнулся он. — Я понял, что ты сейчас прибежишь. Я вообще людей боюсь. А тебя — особенно.
— Меня?! — удивилась я. — Это почему?
— Ты громкая, — просто сказал он. — Яркая. Вся такая… настоящая. А я привык быть в тени. Мне так спокойнее.
Я задумалась. Налила ему кофе.
— А я, знаешь, по ночам рисую, — сказала я вдруг. — Когда спать не могу. А не могу я часто. Мысли всякие лезут. Про то, что я никому не нужна по-настоящему. Что все вокруг меня используют. Подружки, чтобы выслушать. Мужики, чтобы перекантоваться, пока получше не найдут. Я как тот самый запасной аэродром, на который садятся, когда основной в тумане.
Я сказала это и сама испугалась. Зачем я ему это вывалила? Сидим тут, печенье жуём, ремонт делаем. А я ему — душу наизнанку.
Лёня молчал долго. Смотрел в свою кружку, крутил её в руках.
— Знаешь,—сказал он тихо,, я поэтому от тебя и шарахался всё это время. Не потому, что ты громкая. А потому что боялся, что я для тебя стану этим самым… запасным вариантом.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня в упор. В его взгляде за толстыми стёклами очков была такая неприкрытая боль и надежда одновременно, что у меня перехватило дыхание.
— Я для той девушки был именно им, — продолжал он. — Удобный, молчаливый. Ремонт ей в квартире сделал, а она покрасивее нашла — и привет. Я привык быть в тени. А ты… ты светишься. И я подумал: зачем я такой тебе сдался?
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном чирикают воробьи и где-то далеко гудит трамвай.
Мы смотрели друг на друга. Два человека, которые всё это время боялись одного и того же — оказаться ненужными. Кира, которая кричала, чтобы её услышали. И Лёня, который молчал, чтобы его не использовали.
— Дурак ты, Лёня, — сказала я тихо, и в моих глазах защипало.
— Я знаю, — кивнул он. — Я дурак. Надо было просто…
Он замолчал, не договорив.
— Что — просто? — спросила я шёпотом.
— Просто подойти и сказать, что ты мне нравишься, — выдохнул он. — Ещё до того, как всё это случилось. Что ты мне всегда нравилась. Как ты по лестнице бегаешь. Как ты смеёшься в телефоне на лестничной клетке. Как от тебя ванилью пахнет.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неуместное в квартире, пропахшей грунтовкой. Лёня сидел, крутил в руках пустую кружку и, кажется, сам испугался собственной смелости. Очки его запотели от горячего кофе, и он их старательно протирал краем футболки.
— Слушай, — сказала я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — А давай доделаем этот чёртов потолок? А то он так и останется символом нашего знакомства.
Оставшаяся часть дня пролетела незаметно. Мы грунтовали потолок, и в какой-то момент я поймала себя на том, что мы работаем в унисон, словно делали это тысячу раз. Он подавал мне инструмент, я мазала, он поправлял. Никаких лишних слов, только деловитое сопение и редкие указания: «чуть левее», «ещё каплю», «идеально».
====
Когда стемнело, комната преобразилась. Потолок стал ровным, белым, и даже старый паркет, кажется, вздохнул с облегчением. Я мыла кисти в ванной, а Лёня собирал свой перфоратор в чехол.
— Лёнь, — сказала я, и голос мой предательски дрогнул. — А давай поужинаем? Только у меня, кроме твоего печенья, ничего нет. А у тебя?
Он улыбнулся — впервые за всё время такой открытой, тёплой улыбкой.
— У меня есть макароны. И сыр. И вино, кажется, где-то было. Я не пью почти, но коллега на новый год подарил, стоит.
— Идёт. Только чур, макароны варю я, а то ты их точно переваришь. Программисты, они такие — только кнопки нажимать умеют.
— Обижаешь, — фыркнул он. — Я, между прочим, неплохо готовлю. Макароны по-флотски — мой коронный номер.
— Ну, посмотрим, — подмигнула я.
Мы вышли из моей квартиры. Я заперла дверь и вдруг поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Лёня ждал меня на лестничной клетке, придерживая свою дверь.
— Заходи, — сказал он просто.
— Смотри, — сказала я, берясь за кастрюлю. — Сейчас я покажу тебе, как варят макароны настоящие итальянцы. То есть я.
— А ты бывала в Италии?
— Нет, — честно призналась я. — Но «Инстаграм» смотрела.
Лёня рассмеялся.
Мы возились на его крошечной кухне, толкались локтями, спорили, солить ли воду и когда бросать макароны. Вино открыли, но пить пока не стали — поставили на стол, как символ будущего торжества. Макароны, кстати, получились отличные. Даже Лёня признал, что мои лучше его флотских.
— Ничего, — сказал он, наматывая спагетти на вилку. — Я ещё возьму реванш. Завтра.
— Завтра? — переспросила я. — А что завтра?
— Ну, потолок-то высохнет. Надо второй слой наносить. Или ты думала, я тебя так просто оставлю?
Я улыбнулась и опустила глаза в тарелку.
— Вообще-то я рассчитывала на твою совесть. Ты же затопил меня, забыл?
— Не забыл, — серьёзно ответил он. — Я теперь навеки твой должник.
— Лёнь, — сказала я, поднимая глаза. — Ты ничего мне не должен. Правда.
Он помолчал, потом отложил вилку и взял мою руку. Ладонь у него была тёплая и чуть шершавая.
— А если я хочу быть просто... рядом? — тихо спросил он.
Я сжала его пальцы. В груди разлилось то самое тепло, которое я так долго не пускала.
— Рядом, это можно,— ответила я. — Это даже хорошо.
Мы сидели на его кухне, пили вино из обычных гранёных стаканов (специальных бокалов у него не нашлось), а за окном давно стемнело. Город шумел где-то внизу, а здесь, на пятом этаже старой хрущёвки, было тихо и уютно.
Поздно ночью, когда мы перемыли посуду и уже дважды попрощались в дверях, я спустилась к себе. Открыла дверь, вошла в тёмную прихожую и вдруг заметила на подоконнике ту самую отвертку. Лёня снова её забыл. Или сделал вид, что забыл.
Я взяла её в руки, покрутила. Металл хранил тепло.
— Хитрый, — прошептала я в темноту.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать