— Ангел ты, что ли? — прошептал он.
— Нет. — ответила Марфа. — Марфа я. Из деревни.
И сама не знала, что этот миг разделит ее жизнь на до и после.
Глава 3
Начало здесь:
Два года пролетело после смерти матери незаметно. Авдотья подросла, бегала по избе, говорила первые слова. Марфе пошёл шестнадцатый год и она вдруг стала на себе ловить совсем другой взгляд отца: пристальный, оценивающий. А как подопьёт, так и начнёт разглагольствовать, мол худющая, никакой в тебе бабьей красоты нету, кто на такую позарится, на плоскодонку? Надо откормить что ли, чтоб поскорее сбыхать из дома.
—А то неровен час засидишься в девках и будешь на моей шее вековухой век вековать!
Говорил и не думал Антип о том, что из-за его лени и пьянок славился он как бедный батрак и дочерей его -бесприданниц сирых в нормальные семьи вряд ли возьмут. На таких позарятся либо такие же голоштанные женихи, либо вдовцы, вот и все перспективы...
И Марфа это прекрасно понимала, так как не по годам мудрая была, жизнью наученная. Поэтому особо ни на кого из парней и не смотрела, кому она нужна? Да и Авдотья с Глашей ещё маленькие, как их оставишь? Глашка одна пока никак хозяйство, дом и заботу о сестрёнке не потянет, мала ещё, восьмой годок только от роду пошёл.
---
Этот год на удивление щедрым выдался на урожай. К концу августа черника в лесу поспела — крупная, черная, сладкая, так и просилась в рот. Девки с деревни собирались гурьбой: кто с туеском, кто с корзинкой, кто с кринкой, обвязанной старой, линялой косынкой, чтобы ягода не просыпалась.
— Марф, пойдешь с нами? — забежала подружка Акулька, шустрая, бойкая, с вечно румяными щеками. — В лесу черники - прорва! Наберем, насушим на зиму. Ух, морс вкуснющий! Язык проглотишь!
Марфа оглянулась на избу. Отец с утра ушел к Фролу батрачить и вернётся не раньше вечера, в поле работы было немеряно, близилась жатва. Глашка сидела с Авдотьей, нянчила, укачивала. Сестер Марфа накормила, хозяйство тоже, по дому всё управлено.
— Можно, Глаш? — спросила Марфа. — Вы тут справитесь?
— Справимся, — важно кивнула семилетняя сестренка. — Я уже большая. И Авдотью, если проголодается накормлю, и воды курам и поросёнку налью...
— Хватит у них там воды, лучше за Авдотьей присмотри. — строго сказала Марфа. — Я сама вечером хозяйство управлю. А вы сидите тихо. На улицу не выходите, хорошо?
Она оглядела себя в мутном осколке зеркала, что висел на стене. Худая, бледная, под глазами синяки от недосыпа. Волосы темные, толстые, как веревки, заплела на две косы, накинула чистый сарафан — единственный, без дыр. Вроде как хоть чуть на людей чтоб быть похожей.
— Идем, — махнула она Акульке.
---
Дорога к лесу шла через железнодорожные пути. Девки гурьбой перебегали шпалы, хохотали, толкались. А Марфа задержалась на насыпи. Так её манили паровозы, что даже дух захватывало...
Как раз в этот момент из-за поворота выползал товарняк. Паровоз пыхтел тяжело, выбрасывая клубы белого пара, колеса выбивали дробь на стыках рельсов, и гудок — низкий, мощный, красивый — прокатился над полем, над лесом, над самой Марфой.
Она замерла.
Поезд подходил к станции медленно, вагоны тянулись бесконечной вереницей — черные от угольной пыли, кое где проглядывался зеленый или коричневый цвет. В открытых дверях некоторых виднелись тюки с сеном, ящики, какие-то люди, бедно одетые сидели, свесив ноги.
Марфа смотрела на подползающие вагоны и видела в одном из них себя. Сидящую у открытой двери, смотрящую на проплывающие поля и перелески, на деревни и города, которых она никогда не видела. Сидит и едет. Далеко-далеко. За край земли...
— Марфа! — крикнула Акулька с другой стороны путей. — Чего застыла, как столб? Иди давай, пока состав не тронулся!
— А хочешь, постой! — хихикнула другая девка, Феня. — Может, машинист приглянется, в город увезет!
Девки засмеялись, заулюлюкали. Марфа отмахнулась от них, но щеки все равно вспыхнули.
Она перебежала пути в последний момент, когда состав уже набирал ход. Гудок ударил в спину — долгий, прощальный. Марфа оглянулась и долго смотрела, как красный фонарь последнего вагона исчезает за поворотом.
— Придет и мое время, — прошептала она одними губами. — Обязательно придет.
— Ау, Марф! — донеслось из леса. — Ты идешь?
— Иду!
Она нырнула в лесную прохладу.
---
Лес встретил ее тишиной и запахом прелой листвы. Высокие сосны уходили в самое небо, где-то в вышине перекликались птицы, под ногами пружинил густой мох. Марфа углубилась в чащу, подальше от девок, туда, где ягода крупнее и где можно побыть одной. Не любила она пустой девчачий трёп про парней, да про обновки. Не все в деревне бедствовали и от этого Марфе было глубоко в душе обидно: почему именно ей досталась такая тяжёлая доля? Почему ей досталось на такой её маленький век столько горя, нищеты, нелюбви и бесконечных тумаков отца? Чем она провинилась?
Она нагибалась к кустам, срывала черную спелую ягоду, ссыпала в посеревший от времени туесок и думала. О поезде думала. О том гудке, что каждую ночь зовет куда-то. О том, что, может, и правда когда-нибудь сядет и уедет.
Ягода попадалась хорошая, крупная, сочная. Туесок тяжелел на глазах. Марфа уже представляла, сколько насушит ягод на зиму и как вкусно будет холодной, морозной зимой попивать душистый и полезный от простуды морс.
Она отошла уже далеко от подруг. Голоса их еле слышались где-то позади, а потом и вовсе стихли. Тишина сгустилась, лес стал темнее, деревья теснее обступили тропинку.
Марфа остановилась, прислушалась. Почему-то стало не по себе. То ли ветка хрустнула где-то, то ли показалось.
— Тьфу ты! — сказала она вслух, чтобы подбодрить себя. — Чего бояться-то? Лес как лес.
Она снова нагнулась к кусту — и вдруг замерла.
Где-то совсем рядом, в овраге, раздался стон. Тихий, глухой, жалобный.
Человеческий.
Марфа выпрямилась, прислушалась. Сердце заколотилось где-то в горле. Стон повторился — громче, отчетливей.
— Есть кто? — крикнула она дрожащим голосом.
Ответа не было. Только стон — и ветки зашевелились в овраге.
Марфа знала: надо бежать. Бежать к девкам, звать на помощь. Мало ли кто прячется в лесу? Беглые, каторжные, разбойники — всякое бывало. Мать когда-то давно рассказывала, как в соседней деревне бабу нашли в лесу заре занную и исте рзанную.
Но ноги не слушались. А в груди колотилось что-то другое — не страх, а странная, непонятная жалость.
— Эй!... — позвала она тихо наклонившись к веткам. — Кто тут?
Стон. И тихий, еле слышный голос:
— Воды... Христа ради... Пить...
Марфа перекрестилась — и шагнула в овраг.
---
Он лежал под старой елью, скорчившись, грязный, оборванный, в рваной рубахе и в стоптанных, рваных опорках на босу ногу. Лицо белое, как береста, ввалившееся, глаза закрыты. На ноге — страшная рана, гно ящаяся, опухшая, перевязанная какой-то тряпицей, но тряпица та вся пропиталась грязью и кро вью.
Каторжник. Беглый. Марфа сразу поняла — по одежде, по тому, что волосы на полголовы были только-только отросшим ёжиком, а на другой длинные, спутанные, грязные.
Преступник. Страшный. Чужой. Опасный.
Надо бежать.
Но тут он открыл глаза. Серые, большие, запавшие от боли и голода, но такие... такие человеческие. Не звериные. Не разбойничьи. Он посмотрел на Марфу мутным взглядом и прошептал еле слышно:
— Воды... Христа ради...
И закрыл глаза. Будто в обморок упал.
Марфа стояла, не в силах двинуться с места. Сердце колотилось сильно-сильно. Бежать? Звать на помощь? А если пока она будет бегать, он умрет? Если и правда Христа ради просит?
— Господи, прости и помилуй. — прошептала Марфа, скинула с руки туесок на землю и побежала к ручью.
---
Она зачерпнула воды в пригоршни, сколько унесла, и бегом обратно. Припала к нему и поднесла ладони к губам. Он сделал жадно всего три глоточка, а умудрился поперхнуться, закашлялся и сморщился от боли. И Марфа чувствовала, как трясётся от озноба его тело.
— Спасибо, — выдохнул он, откидываясь на траву. — Иди теперь. Беда водиться с такими, как я.
Марфа смотрела на него и не могла уйти. Что-то держало. Может, глаза эти серые, полные боли. Может, голос тихий. Может, просто, по человечески было жаль человека, который сейчас в беде.
Она достала из тряпичной сумки, висевшей на плече, краюху хлеба, завёрнутого в холщовую тряпицу и отломила половину. Протянула.
— На, ешь.
Он смотрел на хлеб, на ее руки, на ее лицо — и в серых глазах блеснуло что-то, похожее на слезы.
— Ангел ты, что ли? — прошептал он.
— Нет. — ответила Марфа. — Марфа я. Из деревни.
И сама не знала, что этот миг разделит ее жизнь на до и после.
Продолжение здесь: