«Что думать, мучиться и размышлять, нужно просто спросить у Тоси – собирается ли она возвращаться в Москву, на учёбу? – утешал себя Витя, ворочаясь в кровати. – Тося… Только бы её поскорее увидеть. Словно всё против нас, всё против нашей встречи».
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZiW6Bl1_wGeXkd0
Витя лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Слова матери въелись в память, как ржавчина в старую подкову: «Она в Москву вернётся. А ты?» Витя зажмурился, пытаясь отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова. После разговора с матерью он ни в чем не был уверен.
К утру Витя так и не сомкнул глаз. Встал в шесть утра, совершил привычный ритуал: накормил скотину, задал корму Звёздочке. Лошадь благодарно ткнулась мордой в его ладонь, и от этого простого прикосновения на душе стало чуточку теплее.
— Ничего, милая, — прошептал Витя, — сладится у нас с Тосей, правда?
В дом идти не хотелось, Витя стоял во дворе, смотрел, как занимается рассвет, как розовеют верхушки деревьев, как дым из труб соседних домов тянется вверх прямыми столбами. Хороший день будет, морозный, солнечный. Такой, когда снег скрипит под ногами и дышится легко.
За спиной скрипнула дверь.
— Витя, — позвала мать негромко, без вчерашней злости. — Завтракать иди.
Он обернулся. Мать стояла на пороге, кутаясь в большую шаль, и смотрела на него. Взгляд у неё был не сердитый, а какой-то виноватый, что ли?
— Иду, мам.
За столом ели молча. На завтрак была манная каша. Витя обожал такой завтрак, но сейчас ел, почти не чувствуя вкуса, думая о своём.
— Ты на курсы-то поедешь? — спросила мать.
— Поеду… я вчера уже документы подписал, сегодня после обеда за командировочными нужно в контору идти. Ты же не против?
— А чего я могу быть против? — мать вздохнула. — Дело нужное. Для тебя нужное. Я вот ночью думала... Думала: неправильно я поступаю, что пускать тебя не хочу на учёбу. А ты вырос уже, Витя. Тебе своя дорога нужна.
Витя слушал и не верил своим ушам. Неужели мать сама это говорит?
— Мам, а ты по поводу Тоси не передумала? – осторожно спросил Витя.
— Может, и про Тосю твою не права я была, — продолжила мать, с трудом выталкивая из себя слова. — Плохо я её знаю. Может, хорошая она баба, не такая уж и не порядочная, как я думала. Молодая она, а по молодости всякое бывает… Только страшно мне, Витя. Понимаешь? Один ты у меня. Всю жизнь я для тебя жила. А теперь... Теперь ты для себя жить должен.
Витя встал из-за стола, подошёл к матери, обнял её за плечи.
— Мам, ну что ты... Я же тебя не брошу. Никуда я не денусь. Вот увидишь, всё наладится, всё утрясётся.
Мать уткнулась ему в грудь, и Витя почувствовал, как она вздрагивает.
— Глупая я, — бормотала она сквозь слёзы. — Думала, если держать тебя при себе стану, то сберегу. А выходит, что только мучаю.
— Всё, мам, хватит плакать, — Витя погладил её по спине, как в детстве, когда она утешала его после разбитой коленки. — Давай так договоримся: я на курсы еду, потом вернусь, и мы всё по-хорошему решим. И с Тосей, и со всем остальным. Ладно?
— Ты сегодня-то к ней не поедешь?
— Я бы поехал, я хоть пешком бежать готов, да не попасть сейчас в Заречье, смотри, сколько за ночь снега опять намело.
— Да, намело, - задумчиво повторила мать, глядя в окно.
— Я очень переживаю за Тосю, - признался Витя. – Послезавтра февраль наступает, а рожать ей в середине месяца. Из их отдалённой деревушки быстро не выбраться по такой дороге. Вот случись чего, кто Тосю в роддом повезёт? На чём? И я к тому времени могу не успеть с курсов вернуться.
— А даже если и вернёшься, что ты сделаешь? Останешься с ней в Заречье и будешь ждать наступления родов?
— Может, и останусь…
— Совсем с ума спятил? Ты представляешь, какая слава по всей округе о твоей Тосе пойдёт: не успела баба разрешиться от одного, так уже в доме у себя приветила другого!
— Да, мам, не подумал я, - нахмурился Витя.
— Ладно, ступай в свою контору, - махнула рукой мать. – Вернёшься с курсов, тогда у решишь, что делать дальше.
— Рано ещё в контору, начальник сказал – после обеда приходить.
— Натаскай тогда водицы – что без дела сидеть? Я сегодня стирку решила затеять, перестираю вещи твои, ты же возьмёшь с собой вещички про запас? Мало ли что?
— Да, возьму, - машинально ответил Витя, мысли его были далеко – в Заречье, с Тосей, он очень переживал за неё и хотел быть рядом.
Витя быстро оделся и отправился за водой, по дороге ему встречались односельчане, он здоровался со всеми, односложно отвечал на вопросы, если у него что-то спрашивали. Его мысли по-прежнему были заняты исключительно Тосей.
Мать стала собирать грязные вещи сына для стирки.
«Что там шуршит?» - заметила она, взяв в руки рубаху.
В нагрудном кармане оказалась записка от Тоси, которую она передала с дядей Петей.
«Витя, приезжай, когда сможешь. Я жду тебя. Тося», - прочитала мать и на её лице отразилась злоба.
— Вот гадина! – громко произнесла она. – Ждёт она его! Решила сыночка моего захомутать? Нет, милочка, не для тебя я его растила. А ты, ишь, чего удумала – хочешь за счёт Вити отбелить себя, хочешь на него чужое дитя повесить.
Витина мать вовсе не переменила своего отношения к Тосе, просто она решила немного сменить тактику: раз сына не удалось отвадить от Тоси криками и напором, значит, нужно попытаться сделать это более мягко, хитро, по-умному…
Была у матери и слабая надежда на то, что в том городе, куда Витя отправляется на курсы, он повстречает девушку, которая приглянется ему. Но эта надежда была слишком слаба, мать видела, что Витя по-настоящему любит Тосю.
— Мам, я принёс два ведра! – крикнул Витя из сеней. – Ещё принести?
— Да, принеси, сынок, - выглянула мать в сени. – Водицы бы надо натаскать, чтобы мне в колодец не ходить.
— Так у нас столько вёдер не найдётся, чтобы я мог тебе на две недели воды натаскать, - усмехнулся Витя.
— Принеси, сколько есть… - мать говорила с Витей ласково, про записку, найденную в кармане, она говорить не стала.
Витя кивнул и снова вышел во двор. Мать проводила его взглядом через заиндевевшее окно, скомкала записку в кармане фартука и засунула поглубже, будто улику. Сердце её колотилось где-то у горла, мешая дышать.
«Хитрая, ох, хитрая, — думала она, замачивая бельё в корыте. — Пишет ему тайком, ждёт... Но ничего – ты хитрая, а я ещё хитрее! Не на ту ты напала, милочка! Своего сына я так просто тебе не отдам!»
Вода в корыте была подогретой, даже горячей, но мать не чувствовала, как вода обжигает кожу. Руки механически тёрли материю, а в голове уже выстраивался новый план. Запретами Витю не проймёшь — он упёртый, в отца пошёл. Тот тоже, бывало, если что решит, хоть кол на голове теши. Значит, нужно придумать что-то другое. Только – что?
«Ничего, у меня будет целых две недели, - успокоилась мать. – Хорошо, что Витька уезжает, мне это время сыграет на руку».
После обеда Витя, натаскав воды и наколов дров, собрался в контору. Оделся прилично, пригладил волосы.
— Ты надолго? — спросила мать, подавая ему свежий, только что испечённый пирожок с картошкой.
— Нет, мам, думаю, быстро вернусь.
— У меня для тебя ещё поручения будут, - сказала мать. – Сделаешь или захочешь отдохнуть перед завтрашним отъездом?
— Я не устал, мам. Сделаю всё, что скажешь.
— Ох, Витя, и что бы я без тебя делала? – запричитала мать. – Ты у меня такой хозяин в доме! Цены тебе нет, сынок, руки у тебя золотые…
— Ладно, мам, побегу я, - немного смутился парень. – А то закроется касса в конторе, ещё без командировочных останусь.
Когда за сыном закрылась калитка, она вытерла руки о фартук, достала злополучную записку, перечитала её ещё раз, словно выискивая тайный смысл между строк, и решительно сунула её обратно в карман.
«Ничего, — подумала она. — Сама к ней съезжу. Пока Витька на курсах мозги вправляет, съезжу-ка я к этой Тосе, по душам потолкую. Может, баба и одумается, поймёт, что не пара она ему, что жизнь она ему испортит. Только бы добраться до этого злополучного Заречья, Витька-то вчера, вон, не смог доехать».
В конторе Витя пробыл недолго. Получил бумаги, деньги, выслушал напутствия начальника. Сам не зная зачем, Витя побрёл на поле, откуда дорога уходила в Заречье. Дорога и правда была непролазной, Звёздочке не пройти было по ней.
Стоя на пригорке, Витя смотрел в ту сторону, где за леском, за полями, за сугробами была сейчас Тося. Чувство беспомощности душило его. Он, здоровый мужик, ничего не мог сделать. Не мог просто взять и увидеться с ней, потому что увяз бы по пояс в снегу. Не мог остаться у неё в доме, потому что люди говорить станут. Не мог жениться, потому что мать против.
А почему, собственно, мать так взъелась на Тосю? Только потому, что она носит под сердцем чужого ребёнка?
Витя глубоко вздохнул, втянул морозный воздух. «Мне этот ребёнок не помешает, - подумал он. – Я Тосю люблю, а ребёнок — часть её. Приму, как родного. Помогу вырастить, воспитать. Неужели с ребёнком не слажу?»
Витя простоял на пригорке, пока мороз не начал пробираться под тулуп. В какой-то момент он поймал себя на том, что не просто смотрит вдаль, а мысленно разговаривает с Тосей. Представляет, как она сейчас ходит по избе, поглаживая большой живот, как выходит на крыльцо и смотрит в сторону Подгорного, на заметённую снегом дорогу.
— Ничего, Тося, — прошептал он, — вернусь — и всё решим. Ты только жди.
Витя вернулся домой, разрумянившийся на морозе, но какой-то притихший. Мать хлопотала у печи, по дому плыл запах жареной картошки с луком и свежего хлеба.
— Заждалась я тебя, — встретила она его. — Где ж ты столько времени был?
— Гулял, думал, - коротко ответил Витя.
— Замёрз? Садись, грейся, сейчас ужинать будем.
— Да не замёрз я, мам. А поужинать… поужинать не откажусь.
Витя снял тулуп, повесил его у печи, присел на лавку. Мать поставила перед ним тарелку дымящейся картошки с золотистым лучком, открыла банки с соленьями, отрезала ломоть хлеба.
— Ешь давай. Завтра тебе ни свет ни заря вставать.
— Знаю, - буркнул Витя. Ехать ему уже не хотелось. Точнее, ехать очень хотелось, вот только не на курсы, а к Тосе.
Витя взял вилку, но есть не спешил. Смотрел, как мать снова хлопочет у печи, и думал о том, как сказать ей то, что наболело.
— Мам, — начал он осторожно. — А если я с курсов не вернусь?
Мать замерла, даже поварёшку выронила из рук.
— То есть как — не вернёшься? — голос её дрогнул. — Ты что это удумал, Витька?
— Да не то, чтобы не вернусь, — поправился он. — Я про то, что если мне предложат там остаться? Я же на курсы не просто так еду, меня, возможно, повышение ждёт. Начальник намекал, что если я себя хорошо покажу, то меня могут в район перевести, а там зарплата повыше, комнату в общежитии дадут.
— В район? — Мать медленно повернулась к нему. — Это что ж получается? Ты хочешь из дому уехать?
— Мам, я никуда не хочу уезжать, — Витя отложил вилку. — Я бы хотел остаться здесь, но, сама понимаешь, раз замаячили перспективы – нужно за них хвататься.
— Перспективы!? – фыркнула мать. – Слово-то какое умное выучил!
— Это слово начальник сказал.
— А Тося твоя?
Витя помолчал, втянул голову в плечи, чувствуя, что разговор сворачивает куда-то не туда.
— Тося — это отдельный разговор, мам. Я же говорил: вернусь, съезжу к ней – и тогда всё станет ясно.
— А чего ясно-то станет? — Мать вдруг перестала прятать глаза, пошла в открытую. — Ты мне скажи прямо, сынок: ты поедешь к ней за ответом? Поедешь, чтобы узнать – выйдет она за тебя или нет?
— А что, если и так?
— А то! — Мать упёрла руки в бока. — Ты подумал, каково мне будет? Ты моя единственная надежда, а ты — на, бабу с прицепом в дом приволок! Да на нас всё село пальцем показывать будет! Сколько раз тебе это повторять? Ну, не позорь ты ни меня, ни себя!
— Для меня нет в этом никакого позора! Если станут пальцем показывать – пусть показывают! — Витя тоже повысил голос. — Я Тосю люблю, мам! И ребёнка её люблю, хотя он ещё не родился! И если ты этого не понимаешь...
— Не понимаю! — перебила мать. — И понимать не хочу! Ты молодой, здоровый, работящий, без вредных привычек. За тебя любая девка пойти рада, а ты — на бабе с приплодом жениться задумал!
— Хватит! — Витя резко встал, стул едва не опрокинулся. — Не смей так про неё!
Мать отшатнулась, будто он ударил её. В глазах её блеснули слёзы — то ли от обиды, то ли от злобы.
— Вот оно что, — прошептала она. — Ну, я так и знала! Мать для тебя уже ничего не значит! Вырос сыночек на мою голову! За неё, за чужую бабу, против матери пошёл!
Витя выдохнул, сжал кулаки, потом разжал. Подошёл к матери, попытался обнять её за плечи.
— Мам, ну прости, погорячился. Ты мне родная, самая родная. Но и она... она мне тоже родной стала. Понимаешь? Я без неё не могу. И если ты меня любишь, ты должна это принять.
Мать стояла, не шевелясь, и молчала. Потом вдруг высвободилась из его рук, вытерла слёзы фартуком.
— Ладно, — сказала она глухо. — Ешь и ложись пораньше, а то проспишь ещё, без курсов останешься и без этих… как их… без перспектив…
— Мам...
— Ешь, говорю!
Витя вернулся за стол, взял вилку, но аппетит пропал совсем, к тому же, картошка уже остыла. Витя видел, что мать не сдалась, а просто ушла в глухую оборону. И это было страшнее, чем если бы она кричала и ругалась.
Ужин закончили в полной тишине. Витя лёг рано, но долго ворочался, прислушиваясь к звукам из материнской комнаты. Мать явно не спала — слышно было, как скрипит кровать, слышны были тяжёлые вздохи.
Витя проснулся в четыре утра, хотел ещё вздремнуть немного, но встал, чтобы не проспать. Услышав, что Витя встал, встала и мать и принялась хлопотать на кухне, собрала ему узелок с едой, проверила, всё ли положила в дорогу.
— Деньги не потеряй, — наставляла она сухо, без прежней теплоты. — Документы в надёжном месте держи. Как приедешь, телеграмму дай.
— Дам, мам. Не волнуйся.
Витя оделся, взял дорожную сумку, которую одолжил у приятеля. У он порога обернулся.
— Мам, я тебя люблю. Ты помни это.
Мать молча кивнула, и Витя вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лицо, на тёмном небе ярко горели звёзды. Он зашагал к станции, до которой – километра четыре пешком по прямой.
Идти по сугробам было тяжело, по дороге Витя старался развлекать себя мыслями о предстоящей учёбе и не думать о том, что дома осталась мать с её недовольством и злостью, а в Заречье — Тося, которая даже не знает, что он уезжает. Ждёт ли его Тося? Или уже и думать забыла?
А в жизни Тоси в это время никаких особых событий не происходило, её дни текли привычно, один похожий на другой: Тося помогала, насколько могла, тёте Глаше по хозяйству и мысленно готовилась к предстоящим родам. Она и представить не могла, что Витина мать собирается навестить её, чтобы поговорить по душам, чтобы убедить не приближаться к её сыну.
В Заречье тем временем мороз стоял такой же крепкий. Тося проснулась рано — в последнее время спалось совсем плохо, живот мешал найти удобное положение, да и мысли одолевали. Она лежала на спине, глядя на заиндевевшее окно, за которым только начинал брезжить рассвет, и гладила свой большой живот.
— Что же ты там возишься, Надюшка? — прошептала она. — Спи ещё, рано.
Ребёнок толкнулся в ответ, будто услышал. Тося улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Она вспомнила Витю и подумала: почему же он всё не едет? Заметает дороги, конечно, на лошади не проехать, но ведь можно было бы попробовать на автобусе. Да, прямого рейса из Подгорного в Заречье нет, но если бы Витя сильно захотел, то с пересадками бы приехал.
— Тося, вставай, завтракать будем! — донеслось из-за двери. Тётя Глаша уже хлопотала у печи.
Тося с трудом поднялась, накинула платок поверх ночной рубахи, вышла в кухню. В избе было тепло, пахло кипячёным молоком и свежими блинами.
— Садись, садись, — засуетилась тётка. — Кушай хорошо, тебе сейчас силы нужны. Вон, живот какой, скоро родишь.
— Думаете, скоро? — Тося опустилась на лавку, осторожно поддерживая живот.
— А чего тут думать? Ты сама свои сроки знаешь. Ты в роддом-то когда ехать собралась? Нужно бы заранее, вон, дороги какие – не проедешь.
— Уж не знаю, на чём и ехать, - вздохнула Тося. – На автобусе, с пересадками?
— Дороги — да, беда, — покачала головой тётя Глаша, ставя перед Тосей тарелку с блинами и кружку горячего молока. — Но ты не переживай. Если что, у Макарыча трактор есть. Довезёт тебя на тракторе до села Дмитровское, а там на автобус можно сесть, на автобусе аккурат до роддома доедешь в райцентре.
— Дорого, наверное, Макарыч возьмёт.
— Ничего, о цене договоримся. Ты главное — не бойся.
— Я и не боюсь, — Тося надкусила блин, прожевала, запила молоком. — Я, тёть Глашь, о другом переживаю.
— О чём же?
— Что Витя так долго не едет. И весточки от него нет, — вырвалось у Тоси. Она тут же пожалела о сказанном, но слово не воробей.
Тётя Глаша посмотрела на неё внимательно, присела рядом, погладила по плечу.
— Ты, милая, дурного не думай. Витя — парень надёжный. Если обещал, значит, приедет. Видать, правда, не пробраться. Вон снегу-то сколько намело — давно такого не было.
— А я думаю, что дело в другом… — Тося подняла глаза.
— В чём же?
— В матери его. Думаю, что это она его не пускает.
Тётя Глаша помолчала, потом ответила не сразу:
— Мать — это да, это серьёзно. Но ты не отчаивайся. Витька – мужик, он своё слово скажет. И матери придётся принять.
Тося слушала, и на душе становилось то теплее, то снова холодело. Блины в рот не лезли, молоко допила через силу. А в голове крутилась одна мысль: «Витя, где же ты? Неужели забыл ты меня? А ведь в любви признавался, говорил, что любишь меня с 15-ти лет. Неужели ты такой же, как Валера? Если и ты меня обманешь, Витя, я никому уже в жизни не смогу поверить. Никому. Никогда».
А Витя в это время уже подходил к станции. Дорога заняла больше часа, он даже вспотел, хотя мороз неприятно кусал за щёки. На станции было пустынно, только дежурная грелась у печки-буржуйки в крошечном домике, больше напоминающим сторожку, да двое мужиков в телогрейках курили на перроне, переминаясь с ноги на ногу.
— Поезд в шесть сорок будет? – уточнил Витя у дежурной.
— Будет, будет, куда он денется.
Витя присел на лавку, поставил сумку рядом. В голове было пусто и тревожно одновременно.
«Тося, — думал он, — ну как же мне до тебя добраться? Через две недели, когда я вернусь, разве что-то изменится? Снег ещё сходить не начнёт, в середине февраля-то… Ладно, я что-нибудь придумаю. Тоська, я обязательно до тебя доберусь, я обещаю. Если надо будет – пешком пойду. Тридцать километров… ничего, с утра выйду – к вечеру буду у тебя. Только… только обратно-то как возвращаться? Ночью идти совсем плохо, можно с дороги сбиться, заблудиться. Ничего-ничего, я что-нибудь придумаю, ты жди».
Занятый своими мыслями, Витя не заметил, как пролетело время. Подошёл поезд. Старенький, пыхтящий, с обледенелыми ступеньками. Витя заскочил в тамбур, пристроил сумку и долго смотрел в окно, как уплывает назад станция, потом поля, потом лес. Сердце щемило.
«Тося, я приеду, — шептал он. — Через две недели свидимся мы с тобой, я обещаю».