До Заречья оставалось чуть больше половины пути – километров семнадцать, Витя не слишком следил за дорогой, он был в предвкушении встречи с Тосей. Неожиданно он почувствовал, что Звёздочка встала.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZh5BcXyW1yIUi05
— Что такое, милая? – натянул он вожжи. – Давай, пошла-пошла.
Лошадка не трогалась с места. Витя спрыгнул с саней и обомлел: впереди на многие десятки метров простирался снежный намёт высотой по его плечо.
— Может, справишься, Звёздочка? – Витя потрепал её шикарную гриву.
Лошадка попыталась сделать шаг и тут же дёрнулась назад.
— Да что ж такое-то? – крикнул в сердцах Витя. – Тосенька, я рвусь к тебе, рвусь, да никак мы не можем с тобой свидеться.
— Но ничего, Звёздочка, ничего, — Витя похлопал лошадь по крупу, стараясь унять собственное отчаяние. — Давай попробуем левее, там, где лесок, может, не так намело.
Он развернул сани, направляя лошадь к опушке. Звёздочка послушно пошла, проваливаясь в снег, но упрямо двигаясь вперёд. Витя шёл рядом, держа её под уздцы, и в голове стучала одна мысль: "Только бы проехать, только бы проехать".
Они пробрались сквозь сугробы вдоль леса, потеряв на это не меньше получаса. Витя вымотался, Звёздочка тяжело дышала, пар валил от неё клубами.
— Умница ты моя, — шептал Витя, вытирая пот с лица. — Ещё немного, ты погляди, метров триста осталось, а дальше участок уже не такой заснеженный.
Увы, с каждым шагом они вязли в снегу всё больше и больше, ни у Вити, ни у Звёздочки уже совсем не оставалось сил двигаться дальше. В какой-то момент лошадка совсем увязла в снегу и не могла выбраться из снежного плена.
Вите пришлось распрячь её, и только тогда он смог вызволить её, потратив на это последние силы.
«Что делать? – билась в голове мысль. – До Заречья нам точно не добраться. Придётся поворачивать обратно. А сани… сани здесь брошу, не вытянуть их теперь. Мать узнает, что сани я оставил – настоящую взбучку мне устроит!»
Витя стоял почти по пояс в снегу, тяжело дыша, и смотрел на сани, наполовину утонувшие в сугробе. Звёздочка, освобождённая от упряжи, стояла рядом, вся в снегу, и смотрела на хозяина умными, усталыми глазами.
— Эх, Звёздочка, — выдохнул Витя, приваливаясь к лошадиному боку. — Что ж мы наделали? И до Тоси не добрались, и сани бросить придётся. Мать ведь и правда прибьёт меня.
Лошадь ткнулась мордой ему в плечо, будто понимала.
Витя огляделся. Вокруг — белая пустыня, лес тёмной стеной справа, слева — бескрайнее поле. До Заречья ещё километров десять, если прямиком через лес, но Витя по лесной дороге никогда не ездил, и Звёздочка этой дороги не знала, существовала большая вероятность заблудиться или окончательно увязнуть в снегу.
— Тосенька, милая, прости меня, - шептал Витя. – Я сделал всё, что мог, но не добрался я до тебя…
Оставив сани, Витя повернул с лошадкой обратно, в сторону дома.
Витя брёл, утопая в снегу, ведя Звёздочку за поводья. Силы покинули его окончательно. Мысли о Тосе перемешивались с ужасом перед грядущей встречей с матерью. Сани эти были не просто санями — их ещё отец при жизни делал, на совесть. Мать души в них не чаяла, каждую весну дёгтем просмоляла да полозья смазывала, чтобы скользили мягко. И вот — бросил. Получится ли теперь их вытянуть?
— Да как же я так, Звёздочка? — голос его срывался на хрип от досады. — Дурья моя башка, надо было ещё утром выезжать, пока наст держал.
Лошадь дёргала ушами, но шла покорно. Они выбрались на старую, слегка запорошенную колею, и дело пошло веселее. Звёздочка, почувствовав под ногами твёрдость, сама прибавила шагу.
Витя с трудом, не с первого раза, оседлал Звёздочку. Держаться без седла и стремени было тяжело, он обхватил её за шею. До деревни оставалось километров пять, когда Витя увидел впереди сани. Чья-то лошадка брела по снегу, а мужик сидел на облучке и курил, пряча лицо от ветра.
Витя пригляделся и узнал соседа, дядю Стёпу.
— Бог в помощь! — крикнул Витя, поравнявшись.
Дядя Стёпа обернулся, бросил самокрутку в снег и присвистнул:
— Никак Витька? Ты чего без седла и без саней? Циркачом что ли готовишься стать?
— Да каким циркачом, дядь Стёп? — Витя махнул рукой. — В Заречье я ехал, а там снежный намёт высотой по плечо. Звёздочка моя завязла, еле выпростал. Сани там и остались, у леска, сразу за поворотом на Выселки. Силушки нет тащить их одному.
Дядя Стёпа был мужик хозяйственный, отзывчивый. Он слез с саней, подошёл поближе, оглядел взмыленную Звёздочку, Витино перепуганное лицо и неторопливо произнёс:
— Эх, беда. Матери-то небось боишься?
— Как же не бояться? — честно признался Витя.
— Ну, это ты правильно, что боишься, — усмехнулся дядя Стёпа в усы. — Мамка твоя – баба строгая, палец ей в рот не клади... А ну, давай сюда свою лошадь, привязывай к задку. Поехали, выручать твоё добро, пока совсем не замело. А то к вечеру опять пурга собирается.
Витя даже не нашёлся, что сказать от радости. Он наспех привязал Звёздочку к саням дяди Стёпы, забрался на облучок, и они медленно, но верно двинулись обратно, к злополучному леску.
Сани нашлись быстро. Они сиротливо чернели на белом поле, наполовину укутанные снегом. Дядя Стёпа, недолго думая, достал из-под сиденья верёвку, ловко приладил её к оглоблям Витиных саней и, сняв толстые рукавицы, крикнул лошадкам:
— Н-но, милые! Дружно!
Две лошади — Ночка дяди Стёпы и Звёздочка, которую Витя пустил вперёд, — рванули разом. Сани сначала не поддавались, словно вмёрзли в землю, но потом с противным скрипом вылезли из сугроба и легко пошли по накатанной колее.
— Ну, слава тебе, Господи! — перекрестился дядя Стёпа. — А теперь, парень, гони домой, пока мать твоя всё село на уши не подняла.
— Она болеет, подняться с кровати не может, - сказал Витя.
— Вот ты молодец! Что ж ты больную мамку без присмотра оставил? Куда же тебя понесло-то?
— С присмотром мамка моя, - возразил Витя, - я попросил соседок – бабу Нюру и тётя Зою, чтобы заглядывали к ней.
Витя сильно Звёздочку не гнал, жалел, понимал, что устала она сильно. За мать Витя сильно не переживал, надеялся на помощь соседок, к тому же, ему по-прежнему казалось, что мать свою болезнь преувеличивает.
Заехав во двор, Витя распряг Звёздочку и отвёл в сарай.
— Отдыхай, милая! – погладил он её по морде. – Сегодня ты славно потрудилась, жаль только, что ничего у нас не вышло с Тосей. Хорошо хоть сани удалось вызволить.
Витя вошёл в дом.
— Мам, крикнул он с порога. – Я вернулся!
Ответа не было, но Витя сразу, ещё в сенях, почуял запах, доносящийся с кухни.
«Соседка что ли готовит?» - подумал он.
Витя быстро скинул с себя запорошенные тулуп и валенки, прошёл в кухню. На кухне хозяйничала мать собственной персоной!
— Мам, тебе стало лучше? – обомлел Витя.
— А ты что, не рад? – стальным тоном спросила мать.
— Нет, я рад, конечно, мам. Просто ты поправилась так неожиданно, ещё вчера с кровати встать не могла… - Витя с трудом находил слова.
— Ну что, намиловался со своей брошенкой? – мать повернулась к нему и окинула с ног до головы испепеляющим взглядом.
— Мам, я же в записке написал, что еду по рабочим делам… - опустил голову Витя.
— Не ври матери! Ты к ней ездил, я знаю!
— А я тоже знаю, что ты мне врала! – неожиданно выпалил Витя. – Не болела ты, а если и болела, то не так тяжело, как показывала!
— Думала, не поедешь ты к ней, если скажу, что плохо мне, - не стала скрывать мать. – Но ты ведь всё равно умчался!
Витя молчал, глядя на неё тяжёлым взглядом.
— Зачем ты так, мама?
— Затем, что не нужна она тебе! Погубит она тебя, Витенька! Опозорит на всю округу! А я не переживу этого, слышишь? Не переживу!
— Мама, — Витя слегка отстранился от неё. — Я люблю Тосю. И если ты будешь против — я всё равно буду ездить к ней. Но очень хочу, чтобы ты приняла мой выбор. Потому что ты — моя мать. И я тебя тоже люблю.
Он вышел из кухни, оставив мать одну.
В сенях хлопнула дверь. Витя пошёл посмотреть, кто пришёл, и столкнулся с бабой Нюрой, которая пришла проведать больную.
— Ой, Витенька, а я тут молочка принесла, парного, для мамки-то, — затараторила она. — Как она? Совсем расхворалась?
— Выздоровела уже, — со злостью буркнул Витя.
— Так нужно молочко или нет? – растерялась соседка.
— Нет, спасибо, баб Нюр, уже не надо…
— Ну, как знаете, — баба Нюра пожала плечами, но уходить не торопилась, топталась на пороге, заглядывая Вите через плечо, словно пытаясь что-то разглядеть в глубине сеней. — А я гляжу, сани твои во дворе стоят. Степан мне по дороге встретился, сказывал, вы их вместе из сугроба вытягивали. Ох и намело-то нынче, страсть!
— Хорошо, что вытянули, — коротко ответил Витя, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Говорить с соседкой о своих делах, да ещё после стычки с матерью, ему совсем не хотелось.
— Ну, ладно, пойду тогда, — баба Нюра поняла намёк. — Ты это… ты мамке-то не перечь. Она же для тебя старается, по-своему, конечно, но от души.
— Всего доброго, баб Нюр, — Витя настойчиво открыл перед ней дверь.
Соседка ушла. Витя прислонился спиной к холодной стене в сенях и закрыл глаза. Гулко стучало в висках. Разговор с матерью вышел неприятным, вымотал его не меньше, чем дорога через сугробы. Он сказал ей всё, что думал. И теперь не знал, что будет дальше.
Из кухни доносился звон посуды — мать гремела ухватами, громче обычного, словно вымещая злость на чугунах и крынках. Витя вздохнул, поправил свитер и шагнул в кухню.
Мать стояла у печи, спиной к нему, и сосредоточенно помешивала что-то в чугунке. Плечи её были напряжены.
— Мам, — позвал Витя.
Она не обернулась.
— Мам, ты поступила очень плохо, но давай не будем ссориться, — Витя подошёл ближе. — Я есть хочу.
— Мне та еда, которой ты меня кормил, поперёк горла встала, — глухо ответила мать.
— Вот и не нужно было разыгрывать спектакль, — Витя взял со стола краюху хлеба, отломил горбушку. — Я буду есть. Суп ещё не готов? Ты всегда говорила, что голодный мужик — злой мужик.
Мать молчала. В кухне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи да всхлипами матери. Витя поднял голову. Мать стояла всё так же у печи, но плечи её теперь вздрагивали. Она плакала, утирая лицо концом цветастого платка.
Витя отложил хлеб. Он был в обиде на мать, на её ложь, но выносить материнские слёзы ему было тяжело. Он подошёл, осторожно тронул её за плечо.
— Мам… Ну, мам, прости, если что не так сказал, если нагрубил тебе. Но ты и сама хороша…
— Да не в том дело, Витенька, — она резко повернулась к нему, и лицо у неё было мокрое от слёз, — Не в том! Думаешь, я не понимаю, что ты вырос? Думаешь, мне в радость тебя на цепи держать?
— А зачем же тогда держишь?
— А затем, что страшно мне! — выкрикнула она ему в лицо. — За тебя страшно! Тося эта… Она же, как родит, не останется в селе, опять в свою Москву вернётся, доучиваться станет. А ты? Ты вслед за ней побежишь? И кем же ты в этой Москве работать станешь? Где ты там на тракторе кататься будешь? А хозяйство наше, Звёздочку, на кого бросишь? На меня?
Витя слушал, и слова матери, тяжёлые, как комья сырой земли, ложились на сердце. Он никогда не думал о будущем с Тосей с такой стороны. Он видел только Тосины глаза, слышал её смех, чувствовал тепло её руки в своей. А завтрашний день, хозяйство, земля — всё это было чем-то привычным, само собой разумеющимся, что никуда не денется.
А Тося… Да, Тося могла уехать обратно в Москву. И что тогда? И тогда всё. Конец. Витя даже близко не мог себя представить городским жителем, его единственный дом был здесь, в Подгорном.