Как ковид изменил статистику детских болезней? Почему «особенные» дети могут умереть от обычного аппендицита? Что стоит за задержкой развития ребёнка? На эти и другие вопросы отвечает Татьяна Ободзинская – врач-терапевт, психиатр, медицинский директор сети клиник сложного диагноза «ПланетаМед», специалист по диагностике и лечению редких заболеваний. Автор методических пособий по клинической биохимии и метаболомике.
Расшифровка видеозаписи интервью с YouTube-канала Алексея Москалёва «Путь долгожителя». Февраль 2026 г. Часть 2.
- АЛЕКСЕЙ МОСКАЛЁВ: – Татьяна, с чего обычно психиатры начинают выяснять суть проблемы ребёнка и искать пути для её решения?
ТАТЬЯНА ОБОДЗИНСКАЯ: – Начинаем всегда с обследования. У классических психоневрологов есть молоточек, КТ, МРТ, нейровизуализация, но тема задержки развития и аутизма «стекается», в основном, к психиатрам, которым очень важно иметь врачебное чутьё и интуицию. Лабораторная диагностика и верификация состояний, определяющих речевое и психомоторное развитие, не входит в стандарты психиатрической помощи. По сей день классический прием врача-психиатра основывается на физикальном осмотре. Наша работа одновременно и проста, и сложна тем, что мы возвращаем классическую терапевтическую и педиатрическую работу, потому что, в основном, это аутистические маски различных соматических заболеваний.
С абсолютно такими же состояниями сталкиваются и взрослые, но за счёт созревшей префронтальной коры они не могут настолько откатить навыки. Например, пациенты с постковидным синдромом – это отдельная когорта. После второй волны COVID-19 стали появляться люди, которые не тяжело перенесли заболевание, но у них произошёл большой объём соматических изменений, стали резко возрастать случаи сахарного диабета.
Ковид вообще сильно изменил превентивную медицину и педиатрию, потому что мамы, которые болели в первом триместре беременности, чаще сталкиваются с пороками сердца у ребёнка. Конечно, COVID – не краснуха и не является показанием к прерыванию беременности, но статистика показывает, что у детей потом нарушения встречаются чаще. Если же мама переболела на поздних сроках, ребёнок может родиться с врождёнными нарушениями обмена веществ, с состояниями, лабораторно идентичными ацидурии (редкое наследственное метаболическое заболевание, вызванное генетическими дефектами). То есть настолько высокий уровень воспалительного процесса происходит при ковиде, перенесённом в раннем возрасте либо во внутриутробном периоде, что на первом году жизни возникают серьёзные проблемы. Дети попадают к нам с задержкой психомоторного развития, и тут как раз помогают наши чекапы: от классических биохимических общих анализов до иммунограммы.
Добавлю, что есть дети, которые в целом генетически здоровы, у них нет хромосомных аномалий, но развиваются они с задержкой. А есть дети с хромосомными аномалиями, например, с трисомией (наличие трёх гомологичных хромосом вместо пары в норме). Мировая статистика показывает спектр заболеваний и состояний, которые приводят к их раннему уходу из жизни. Самое драматичное, что на первом месте там стандартные хирургические патологии: острые аппендициты, перитониты.
Когда истерит, кричит, бьётся об пол здоровый ребёнок, приезжает машина скорой помощи и везёт его в хирургию, чтобы исключить острую патологию – это абсолютно понятный путь. Но это не работает с особенными детьми, когда они заболевают, потому что, если кричит ребёнок с синдромом Дауна, коллегам сложнее разобраться, с чем это связано. А многие дети с синдромом Ангельмана так и не начинают ходить. Поэтому дети с такими синдромами в случае аппендицита рискуют намного больше. Но ни на каких детях нельзя ставить крест, и даже на тех, кто признан неизлечимым ещё очень можно и нужно побороться.
- Вернёмся к случаям не наследственных, не хромосомных болезней. Чаще, наверное, встречаются какие-то неорганические проявления – задержка развития, отклонения? На что стоит обратить внимание родителям, чтобы вовремя начать разбираться?
– На гиперактивность.
На мой взгляд, СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности) – это диагноз без диагноза. Дети по своей природе любопытны, активны. Когда я училась в школе, если ребёнок хотел выйти из класса, то должен был поднять руку, дождаться, пока педагог обратит внимание, и отпроситься. Сейчас в огромном количестве школ ребёнок может выйти без разрешения, и это считается нормой. Уровень шума тоже очень вырос. Моя дочка, воспитанная по старым стандартам, регулярно докладывает, что в школе очень громко, дети перебивают друг друга, не дожидаются своей очереди, обижаются, кричат.
Современные дети уже не могут выдержать длительность урока, не способны самостоятельно сделать домашнюю работу. К сожалению, их выводят из медицинского спектра и отправляют к нейропсихологам с вводным диагнозом СДВГ. В принципе, это здоровые дети, но эмоционально более лабильные, гипермоторные.
Конечно, дети с СДВГ – не тяжёлые генетические пациенты, но они нуждаются абсолютно в таком же обследовании. Уровень нейровоспаления может быть разным. Если он максимальный, то может достигать уровня энцефалита. Если он меньше, то может приводить к эпилептическим изменениям, судорогам – очевидной неврологической патологии. Ещё чуть меньший уровень воспаления (тот же патологический процесс, но менее выраженный) попадает уже не в психиатрическую, а психологическую зону нестабильности.
Сейчас всё больше разговоров о том, что нужно понимать и принимать любого ребёнка, создавать ему условия, но мы должны быть уверены, что нет заболевания и нет соматического подтекста, который к нему приводит. Здесь на первое место я бы поставила болевой синдром уровня фибромиалгии (постоянные боли в мышцах и суставах), протекающий исподволь, постепенно, который, в отличие от взрослых, дети не верифицируют и не жалуются, потому что у них нет сравнения «до и после», нет жизненного опыта. В подростковом возрасте они нередко могут уходить в аутоагрессию: самопорезы, закусывания рук, растянутые и изгрызенные футболки – микрофеномены, переходящие в поведенческую симптоматику, в нарушение адаптации, которые зачастую являются пропущенными суставными болями.
Нарушения сна у детей – это тоже, в первую очередь, надпочечниковые и болевые синдромы, хотя внешне это абсолютно здоровые детки. Когда мы им начинаем помогать, оказывается, что уровень их возможностей значительно выше, чем казалось до этого, дети лучше учатся.
Страхи родителей понятны: психиатров никто не любит. Боятся, что мы поставим какой-то инвалидизирующий диагноз, а потом не дадут права, не пустят в институт, поэтому «психоневрологический консилиум» звучит для родителей намного более опасно, чем поход к психологу, например. На самом деле потенциал таких детей намного выше. Описывая свою работу, я говорю, что мы должны реализовать потенциал ребёнка, каким бы он ни был по уровню – совершенству нет предела.
- Спасибо огромное, Татьяна, за ваше подвижничество, за то, что помогаете самым незащищённым людям в детском возрасте и их родителям, которые из-за таких проблем менее эффективны, как члены нашего общества. Им нужно помогать, чтобы они помогали всем остальным.
– Спасибо, что поднимаете такие темы. Я очень вам благодарна за слова о родителях, потому что смотрела мировую статистику, что происходит с родителями этих непростых детей. Есть отдельное исследование, касающееся родителей эпилептиков: какая зона общественного вовлечения на одного такого ребёнка (родители, соседи, дети в школе). Увы, с нашим контингентом с задержками развития таких полноценных исследований ещё нет, а это касается очень многих семей. Они, безусловно, огромные борцы и самая читающая аудитория, мне кажется. Врачи не читают столько, сколько читают родители больных детей. Будучи изначально здоровыми взрослыми, они, конечно, попадают в тотальные провалы по своему соматическому здоровью и тоже нуждаются в нашей помощи зачастую не меньше, чем дети.
- Желаем всем нашим читателям здоровья, счастья, успехов, долголетия!
– Присоединяюсь к этому пожеланию!
Если вам близки идеи автора, напишите нам и мы расскажем о вас! Мы в Телеграм. Перепечатка материалов разрешена только с указанием прямой ссылки на данный канал.