Солнце уже клонилось к лесу, когда стадо показалось из-за бугра. Сначала донёсся глухой перестук копыт, потом смешанный запах нагретой пыли, полыни и парного молока, а уж затем – мычание, покрикивания пастуха ...
Нина стояла у калитки, приложив ладонь козырьком ко лбу. Сарафан её, вылинявший до белизны, облепил стройные ноги, платок сполз на затылок, открывая светлые волосы, выгоревшие почти добела. Она ждала свою Зорьку. Вон она, красавица, идёт впереди, мотает тяжёлым выменем, мычит требовательно – пить хочет.
– Мам, а мам! – Санька выскочил из калитки, чуть не сбив её с ног. – Дядь Петька сказал, у них во дворе грачи гнездо свили! Можно я схожу погляжу?
– Вечером глянешь, – Нина машинально поправила ему рубашку, заправила выбившуюся прядь. – Сбегай лучше Таньку с крыльца заведи, а то простудится.
Санька недовольно шмыгнул носом, но побежал выполнять. Семи лет от роду, а уже мужик в доме. Нина вздохнула. Колька бы поглядел на сына – тот в него пошёл, такой же чернявый, быстрый. Только Колька уже пять лет как на дне речном лежит. Весной, когда ледоход шёл, плоты ворочали, он, пьяный в стельку, поскользнулся на брёвнах. Искали его три дня, нашли в омуте, за корягу зацепился. С тех пор Нина на реку и не ходила – боялась.
Зорька подошла к калитке, ткнулась влажным носом в плечо. Нина погладила её меж рогов, повела во двор. Подоить надо быстро, пока вечерняя дойка, а потом в огород – поливать огурцы.
Она присела на низкую скамеечку, пристроила подойник. Руки сами делали привычную работу, а мысли текли своей чередой. Ботинки Саньке… В сельпо на той неделе завезли кирзовые, крепкие, но дорого – восемнадцать рублей. Где ж взять? Молоко сдала, за него тридцать копеек за литр, масло сбить – тоже сдать. Керосин в лампе кончается, а лампочка Ильича только в правлении горит да у председателя. У неё же – керосинка да свечи.
Танька опять кашляла ночью. Сухой кашель, надсадный. Надо бы к фельдшеру, да кто ж её в такую даль понесёт? В райцентр автобус только по воскресеньям, да и тот битком.
Молоко заструилось в подойник тугой белой струёй, пенясь. Нина прикрыла глаза, убаюканная ритмом. И тут же перед глазами встало другое: вчерашний вечер.
Стук в дверь. Она открыла – а на пороге он. Высокий, широкоплечий, в серой армейской рубахе с расстёгнутым воротом, тёмные волосы мокрые – видно, только что умылся. В руках – корочка удостоверения.
– Нина Петровна? Я ваш новый участковый, Савельев Егор Иванович. Паспортный режим проверяю. Можно?
Она растерялась, отступила. В доме не прибрано, на столе миски с остатками картошки, дети голопятые бегают. Но он уже шагнул в сени, снял фуражку.
– Вы не волнуйтесь, я на минуту. Паспорт покажите.
Она метнулась в горницу, достала из-под подушки паспорт в потёртой обложке. Подала, стоя перед ним как школьница. Он листал, смотрел страницы, потом поднял глаза.
– Прописаны постоянно? Давно здесь живёте?
– Всю жизнь, – ответила она тихо. – Тут родилась.
– Замужем? – спросил он, глядя в графу «семейное положение».
– Вдова, – выдохнула Нина.
Он помедлил, захлопнул паспорт, вернул. И тут Танька вылезла из-за занавески, голая, с куклой тряпичной, уставилась на дядю.
– Ой, – сказала она.
Егор улыбнулся, присел на корточки.
– Здравствуй, красавица. Как зовут?
– Таня, – серьёзно ответила девочка и протянула куклу: – Это Катя.
– Очень приятно, Катя, – пожал Егор кукле руку.
Нина смотрела и чувствовала, как в груди что-то тает. Давно мужской голос в доме не звучал. Давно дети не видели, чтоб взрослый дядька с ними играл.
Потом он пил чай. Из щербатой кружки, которую Нина постеснялась подать, но другой не было. Расспрашивал про хозяйство, про корову, про то, как одна управляется. Уходя, в сенях задержался, обернулся.
– Тяжело вам одной, Нина Петровна. Сильно тяжело.
И ушёл. А она стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как колотится сердце.
– Нинка! – донеслось с улицы. – Ау, Нинка!
Нина вздрогнула, открыла глаза. Зорька стояла спокойно, пережёвывая жвачку, молоко в подойнике плескалось. Над плетнём торчала голова Зинки-Козы.
– Чего размечталась? – захихикала Зинка. – Али сон хороший увидала? Я тебе кричу, кричу… Слышь, а что за мужик к тебе вчера заходил? Участковый, что ли? Говорят, новый участковый приехал, у бабки Мани живёт. Чего ему надо было?
– Паспорт проверял, – сухо ответила Нина, продолжая доить.
– Паспорта-а… – протянула Зинка. – А чего ж он ко мне не зашёл паспорта проверять? У меня мужик есть, а к одинокой бабе – шмыг! – Зинка игриво подмигнула невидимой собеседнице (рядом никого не было, но для важности). – Ты гляди, Нинка, не того… Он мужик видный, а ты баба молодая. Не ровен час, осудят.
– Ступай, Зина, – глухо сказала Нина. – Корову доить надо.
Зинка ещё постояла, покрутила головой и скрылась.
А Нина додаивала Зорьку и думала: «Осудят. Обязательно осудят. Им лишь бы язык почесать». Но перед глазами всё стояли тёмные глаза участкового, его спокойный голос и то, как он пожал руку тряпичной кукле.
Ночью она лежала на скрипучей кровати за ситцевой занавеской и слушала, как дышат дети. Санька сопел во сне, Танька бормотала что-то про Катю. Нина смотрела в потолок, где плясали тени от уличного фонаря (единственный столб с лампочкой горел в центре деревни, но свет добивал и сюда). И думала о Егоре. О том, что он сказал: «Сильно тяжело». Никто так не говорил. Все видели в ней работницу, доярку, вдову. А он увидел бабу. Уставшую, одинокую, но бабу.
Стало стыдно. Чего это она размечталась? Он человек городской, образованный, при должности. А она – доярка с двумя детьми, живёт в избе с печным отоплением. Какая уж тут любовь? Так, жалость.
Но от этой жалости было и горько, и сладко, и так тревожно, что уснула она только под утро.
*******
Бабка Маня сидела на завалинке и лузгала семечки. Зрение у неё было – дай бог каждому, хоть и седьмой десяток шёл. Она видела всё: кто с кем говорил, кто куда пошёл, кто что нёс. И про нового постояльца уже составила полное мнение.
Егор вышел во двор с полотенцем через плечо, подошёл к рукомойнику, висевшему у крыльца, долго плескал в лицо холодной водой. Бабка Маня наблюдала, сплёвывая шелуху.
– Чтой-то ты долго спишь, служивый, – сказала она, когда он, вытираясь, присел рядом на скамейку. – У нас в деревне народ с петухами встаёт.
– Я не слышал петухов, баб Мань, – улыбнулся Егор. – Спал как убитый. Хорошо у вас.
– Хорошо-то хорошо, да никому не нужны мы тут, – философски заметила старуха. – Ты зачем приехал-то? Небось, с городскими не ужился?
– С чего вы взяли?
– А по всему видать. Городские к нам либо пьяницы едут, либо те, кому скрыться надо. Ты не пьяница, лицо чистое, глаза умные. Значит, прячешься от чего-то.
Егор усмехнулся, достал папиросу, закурил.
– От себя, баб Мань. Устал от суеты. Машины,заводы, грохот, люди злые, всё бегом. Думал, в деревне тишина, покой.
– Покой-то покой, да не у нас, – буркнула она. – У нас бабы военные, каждая со своим горем. У одной муж спился, у другой на фронте лёг, у третьей сын в тюрьме. Это не покой, а тишина перед бурей. Ты вон на Нинку Кострову погляди. Двадцать восемь лет, а уже старуха. С утра до ночи на работе, дети малые, а радости – ни-ни.
Егор насторожился, но виду не подал.
– А что с её мужем?
– Утоп, – коротко бросила бабка Маня. – Пьяный в реку свалился. Пятый год пошёл. А она всё одна. К ней никто не ходит. Мужики боятся: вдова – она ж как смола, прилипнет – не отдерёшь. Да и бабы не пущают, завидуют. Красивая она, Нинка. Ты заметил?
Егор промолчал, затянулся папиросой. Бабка Маня хитро прищурилась.
– То-то я гляжу, ты в первый же вечер к ней побежал паспорта проверять. А у меня паспорт, между прочим, тоже есть. Что ж ты у меня не проверил?
– Вы же местная, баб Мань, вас все знают, – нашёлся Егор.
– Знают-то знают, а проверить не мешало бы, – старуха засмеялась беззубым ртом. – Ладно, не бери в голову. Я не выдам. Только гляди, парень, не обижай её. Она, как свеча, горит. Чуть что – погаснет.
Егор докурил, затоптал окурок.
– Баб Мань, вы зря думаете. Я просто службу нёс.
– Службу… – передразнила она. – Службу он нёс. Ну-ну. Иди, служивый, завтракать. Я тебе яичницу с салом сготовила.
За завтраком Егор молчал, жевал, а сам думал о Нине. Вспомнил, как она стояла на пороге, сжимая край фартука, какая она была растерянная и красивая в этой растерянности. И дети у неё славные. Мальчишка – ёрш, а девчушка – куколка. И ведь правда, тяжело ей. Вон Зинка вчера у колодца уже стрекотала – видела, как он от Нины шёл. В деревне всё на виду.
Но что-то его тянуло к этому дому. Не жалость – нет. Какое-то тепло, которого он давно не чувствовал. После развода с женой (она осталась в городе, сказала: «Ты какой-то не такой, с тобой скучно») он жил как автомат. Работа – дом – работа. А тут вдруг захотелось простоты.
– Баб Мань, – спросил он, отодвигая тарелку. – А где у вас тут магазин? Мне хозяйственное мыло нужно и… ну, детям гостинцев взять.
– Детям? – бабка Маня подняла бровь. – Чьим детям-то?
– Да так… соседским. Вон у вас тут ребятня бегает, хочется угостить.
– Ага, знаю я, каким соседским, – хмыкнула старуха, но показала рукой: – Вон за тем поворотом, у сельпо. Там и мыло, и пряники.
Егор поднялся, надел фуражку.
– Спасибо за завтрак, баб Мань.
– Иди уж, – махнула она. – Только смотри, не навреди.
Он вышел за калитку и чуть не столкнулся с Петькой-шилом, который подглядывал из-за угла.
– Здрасьте, дядька участковый! – выпалил Петька. – А правда, что вы вчера у вдовы Костровой ночевали?
– А правда, что ты, Петька, в школу ходишь через день? – в тон ответил Егор. – Я вот завтра к директору зайду, спрошу, как у тебя с успеваемостью.
Петька испуганно вытаращил глаза и был таков.
Егор усмехнулся и пошёл в сельпо. Купил мыло, пачку пряников, карамелек «Дюшес» и батон колбасы за 2.20 (дорого, но чёрт с ним). А вечером, когда смеркалось, снова пошёл к Нине. Просто так. Сказал, что мимо проходил.
Она открыла, увидела его, и щёки её залились краской.
– Я тут гостинцев детям купил, – сказал он, протягивая кулёк. – Передайте. И колбасу. Тане надо питаться получше, она худенькая.
– Да что вы, Егор Иваныч, не надо… – замахала руками Нина. – Зачем вы?
– Надо, – твёрдо сказал он. – Берите.
Он сунул ей в руки свёрток и быстро ушёл, прежде чем она успела отказаться.
Нина стояла на пороге, прижимая к груди колбасу и пряники, и слёзы текли по щекам. Давно никто не делал ей просто так подарков.
А наутро Зинка-Коза уже тараторила у колодца:
– Слышали? Участковый опять к Нинке ходил! С гостинцами! Видать, не просто так!
Продолжение следует ....