Субботний вечер в Выселках был событием. В клубе крутили кино. На этот раз привезли «А зори здесь тихие…» – все бабы знали, что будут плакать, но всё равно шли, потому что хоть какое-то развлечение.
Клуб – старый деревянный дом с вывеской «Дом культуры».Скамейки были сбиты из досок, экран – простыня, натянутая на стену. Киномеханик дядя Вася крутил плёнку вручную, и она часто рвалась, тогда зал вздыхал и терпеливо ждал, пока он её склеит.
Нина пришла с Таней. Санька убежал с пацанами – им кино про войну неинтересно, они в футбол гоняют дотемна. Она села с краю, пристроив дочку на коленях. Рядом плюхнулась Тоська-Кубышка, молчаливая, толстая, всегда согласная с Зинкой.
Фильм начался. Девушки-зенитчицы, старшина Васков, немцы в лесу. Зал замер. Когда сцены были страшные – бабы ахали, когда грустные – сморкались в платки. Нина тоже плакала, уткнувшись носом в Танюшкину макушку. Таня вертелась, шептала: «Мам, а почему тётя умерла?»
В середине фильма дверь скрипнула, и в полутьме кто-то вошёл. Нина краем глаза увидела высокую фигуру в форме, прижавшуюся к стене у входа. Сердце ёкнуло. Егор.
Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел не на экран, а в зал. Или на неё? Нина замерла, стараясь не оборачиваться, но кожей чувствовала его взгляд.
Фильм кончился. Зажгли свет. Бабы загалдели, засобирались, вытирая слёзы. Нина поднялась, поправила платок, взяла Таню за руку. И тут он подошёл.
– Нина Петровна, здравствуйте. Разрешите проводить? Темно уже, а у вас ребёнок.
Она подняла глаза. Вокруг уже зашумели: Зинка дёрнула Тоську, зашептала что-то.
– Да я сама… – начала Нина.
– Я провожу, – мягко, но настойчиво сказал Егор и взял Таню за руку.Та не испугалась, а обрадовалась...
Вышли на улицу. Ночь была тёплая, пахло цветущим жасмином из чьих-то палисадников, светила полная луна, и дорога была видна как днём. Шли молча.
– Худенькая она у Вас, – сказал он тихо. – Лёгонькая совсем.
– Недоедает, – вздохнула Нина. – Молоко пьёт, а хлеба мало. Мука нынче плохая, серая. Я пеку, но она не любит.
– Я принесу завтра. У баб Мани своя мука, хорошая, белая. Она мне не откажет.
– Егор Иваныч, не надо, – испугалась Нина. – Люди увидят – скажут…
– Пусть говорят, – перебил он. – Мне не жалко. А она вон какая худенькая. И потом, люди всегда говорят. Не о нас – о других. Им без этого скучно.
Нина посмотрела на него сбоку. Лунный свет падал на его лицо, делая черты мягче. И вдруг ей стало спокойно. Как будто гора с плеч.
– Спасибо вам, – тихо сказала она.
– Не за что.
У калитки остановились ...
– Завтра зайду, – пообещал он. – Муку принесу.
И ушёл, не оглядываясь.
Нина зашла в дом, уложила дочку, сама легла, но долго не могла уснуть. Смотрела в потолок и улыбалась. А утром её разбудил громкий стук в окно. Выглянула – Зинка-Коза с Тоськой стояли у калитки.
– Выходи, Нинка! – закричала Зинка. – Выходи, бесстыжая! Всю ночь с участковым миловалась, а теперь прячешься?
Нина вышла на крыльцо, кутаясь в халат. Сердце колотилось, но она старалась быть спокойной.
– Чего тебе, Зина?
– Того! – Зинка подбоченилась. – Ты что ж это делаешь? Вдова, детей малых имеешь, а мужиков водишь? Он у тебя до утра просидел? Вся деревня видела, как он от тебя шёл!
– Он меня проводил, потому что темно было, – ровно ответила Нина. – А ночевал он у себя. Спроси у бабы Мани.
– Бабка Маня заодно с вами! – заверещала Зинка. – Она ему квартиру сдаёт, она и покрывает! А ты, Нинка, не строй из себя невинность! Я всё про тебя знаю!
– Что ты знаешь? – тихо спросила Нина, и в голосе её зазвенела сталь. – Что знаешь, Зина? Что я с утра до ночи работаю, детей поднимаю? Что мне никто не помогает? Что я одна ложусь и одна встаю? Ты это знаешь? Так иди и попробуй сама так пожить, а потом учи меня!
Зинка опешила. Откуда у тихой Нинки такая смелость? Но тут из толпы зевак, которая уже собралась (куда ж без этого), вышла баба Маня.
– Цыц, Зиновья, – сказала она тихо, но так, что Зинка замолкла на полуслове. – Ты про блуд-то поменьше. Я твоего Петьку видала, как он с Кубышкиной дочкой в сарае… – она сделала паузу, давая всем переварить. – А про Нину не тронь. Не твоего ума дело. Кровь она чужую в дом зовёт? Своя кровь в ейных детях течёт. А у тебя, Зинка, язык – помело. Отсохнет – не жалко.
Зинка побагровела, открыла рот, но ничего не сказала. Бабы зашептались, но уже не так агрессивно. Баба Маня подошла к Нине, взяла её за руку.
– Пойдём, – сказала она. – Солью их перебьём. Не гляди на них. У них жизнь пустая, вот и злые.
******
Вечером того же дня Нина пришла к бабе Мане. Та сидела в палисаднике под старой яблоней, вязала носок. Рядом на скамейке стояла кружка с чаем, пахло мятой.
– Садись, – кивнула старуха.
Нина села. Молчали долго. Слышно было, как в траве стрекочут кузнечики, где-то лает собака, вдалеке поёт патефон – у кого-то праздник.
– Я не блудница, баб Мань, – сказала наконец Нина. – Я ничего такого не делала. Он только проводил. А они…
– Знаю, – кивнула бабка Маня, не отрываясь от вязания.
– А что ж они так? – Нина подняла глаза, полные слёз. – Колька мой пять лет как в реке… Пьяный был, дурак. А я живая. Мне двадцать восемь! Мне ночами так одиноко… Хоть вой! А мужики мимо идут, и никто… никто не видит во мне бабу. Только доярку. А он увидел.
Бабка Маня вздохнула тяжело, всей грудью. Отложила вязание, взяла кружку, отпила глоток.
– Знаю, Нинка. Я сорок лет одна. Мой Петро под Ржевом лёг. Я тоже молодая была. Дюже красивая, между прочим. – Она усмехнулась беззубым ртом. – Глаза чёрные, коса до пояса, грудь – во! Мужики с ума сходили. А я никого, кроме Петра, не хотела.
Нина слушала, затаив дыхание. Бабка Маня редко говорила о себе.
– После войны приехал один, – продолжала старуха. – Тракторист, из соседней волости. Хороший мужик, не пьющий, работящий. Детей моих жалел, гостинцы носил. Звал замуж. А я побоялась. Стыдно было. Думала, люди скажут: «Муж на фронте погиб, за Родину, а она, паскуда, через год другого нашла». И детей побоялась обидеть: свои, мол, отца не забудут, а тут чужой дядька в дом. Так и прожила.
Она замолчала, глядя куда-то в темноту, где за околицей чернел лес.
– А он уехал. Женился, детей родили. Я потом видела его в районе, через много лет. Он с женой шёл, счастливый такой. И я поняла: дура была. Люди всегда скажут. Им лишь бы язык почесать. А тебе с ним жить. Или одной куковать. Выбирай.
Нина уткнулась лицом в колени, плечи её затряслись.
– Боюсь я, баб Мань. Боюсь себя.
– Бойся, – сказала старуха. – А заодно и живи.
Она погладила Нину по голове сухой, твёрдой ладонью.
– Егор – мужик правильный. Я его третьим глазом чую. Не обидит. И дети к нему тянутся. Санька вон только о нём и говорит: «Дядь Егор то, дядь Егор это». А Таня ,вон как рада..Это знак, Нина . Дети не обманываются.
Нина подняла заплаканное лицо.
– А если не получится? Если он уедет?
– А если получится? – возразила баба Маня. – Сидишь ты тут, ждёшь у моря погоды. А жизнь проходит. Мне восемьдесят скоро. Оглянуться не успела, а уже всё. Не повторяй мою ошибку.
Они сидели ещё долго. Пили чай с мятой, молчали. А когда Нина уходила,
бабка Маня крикнула вслед:
– Завтра приходи! Я тебе муки дам, хорошей. Егор просил.
Продолжение следует ....