— А это еще что такое? Вроде бы бирка торчит, или мне кажется? — голос Ларисы Петровны прозвучал с той особой интонацией, в которой за притворным любопытством скрывался холодный расчет таможенного досмотрщика. — Ткань-то какая... Плотная. Итальянская, небось?
— Это новый рабочий костюм, Лариса Петровна. Для совещаний и встреч с заказчиками, — спокойно ответила Юля, поправляя жакет перед зеркалом в прихожей. Она старалась не ловить взгляд свекрови в отражении.
— Для работы, говоришь? — женщина прищурилась, провела пальцем по лацкану, словно проверяя качество прошивки. — Дорогой, поди? Вадимка небось всю премию на него ухнул? А то смотрю, он все жалуется, что объекты сложные, а денег в дом несет как кот наплакал.
— Я купила его сама, Лариса Петровна. Своих премиальных, — мягко, но с ноткой твердости произнесла Юля. Она работала с металлом, искала скрытые трещины и дефекты, и со временем научилась слышать фальшь в людях так же четко, как ультразвуковой дефектоскоп ловит пустоты в сварном шве. — Вадим тут ни при чем.
— Сама... Ну-ну, — свекровь поджала губы, в которых читалось явное недоверие. — Ладно, беги, деловая колбаса. А я тут Вадика подожду, супчик ему приготовлю. А то ты вечно по командировкам, муж некормленый ходит.
Юля выдохнула, подавив в себе желание ответить резче. Эмоциональная дуга ее отношений с матерью мужа давно напоминала график усталости металла: сначала была мягкость и желание понравиться, теперь это перешло в стадию бесконечного терпения. Она все еще надеялась на понимание. На то, что Лариса Петровна увидит в ней не захватчицу кошелька ее сына, а партнера и любимую женщину Вадима.
Юля работала ведущим дефектоскопистом в крупной компании технического надзора. Ее будни проходили не в офисах с кондиционерами, а на промышленных объектах, среди резервуаров и трубопроводов. Она умела обращаться с рентгеновскими аппаратами и ультразвуковыми толщиномерами лучше, чем с кухонным комбайном. Вадим, ее муж, был геодезистом. Он сутками пропадал в полях с тахеометром, делая съемку местности под будущее строительство. Они оба зарабатывали честный, тяжелый хлеб, требующий высокой точности и ответственности.
Но для Ларисы Петровны, женщины старой закалки, считавшей, что деньги должны быть видны сразу и тратиться по старшинству, их бюджет был вечной загадкой и источником раздражения.
Книги автора на ЛитРес
Вечером того же дня Лариса Петровна сидела у себя дома на старом, продавленном диване. Перед ней мерцал телевизор. Картинка дергалась, по экрану бежали черно-белые полосы, звук периодически пропадал, сменяясь неприятным шипением.
Она набрала номер сына.
— Алло, Вадим? Сынок, ты занят? — голос ее стал жалобным, тягучим. — Да вот, сижу одна, хотела новости посмотреть, а этот ящик опять рябит. Глаза уже болят, сил нет. Ничего не разобрать, одни помехи.
— Привет, мам. Я сейчас отчет доделываю, — голос Вадима звучал устало. — Давай я на выходных заеду, посмотрю. Может, антенна отошла или кабель перебило. Если что, в ремонт отвезу.
— В ремонт? — фыркнула Лариса Петровна. — Да какой ремонт, Вадик? Ему сто лет в обед. Мастер сдерет три шкуры, а толку ноль. Новый бы надо. Вон, в магазине видела, плоский такой, краски — закачаешься. Может, купим? Не чужому человеку ведь, матери. Я бы и сериалы смотрела, и здоровье бы сберегла.
В трубке повисла пауза. Вадим пересчитывал в уме предстоящие расходы. Они с Юлей откладывали каждую копейку на важную цель, о которой пока никому не говорили.
— Мам, сейчас не получится. С деньгами придется повременить. Месяца два-три. Давай все-таки я посмотрю старый, может там пустяковая поломка.
— Повременить... — эхом отозвалась мать, и в ее тоне прорезался лед. — Конечно. Жена в новых костюмах щеголяет, а мать должна глаза ломать об старую коробку. Ладно, поняла я тебя. Занят ты.
Она бросила трубку, не дожидаясь ответа. В груди клокотала обида. Раньше, до этой Юли, Вадим был покладистым. Отдавал часть зарплаты «на хозяйство», даже когда уже жил отдельно. А теперь? «Повременить»!
Разочарование требовало выхода, и Лариса Петровна набрала своей закадычной подруге Зинаиде. Зина была женщиной громкой, грубоватой и пронырливой. Она знала всё обо всех и говорила на странной смеси базарного жаргона и телевизионных штампов.
— Зинка, ты прикинь, сын родной матери телевизор зажал! — начала Лариса без предисловий. — Говорит, денег нет. А невестка, фифа эта, в костюме от кутюрье по коридору дефилирует.
— Да ладно? — зычно отозвалась Зинаида. — Вот же жучка! А мой Вадька, балбес, ведётся? Слушай, Лар, я тебе так скажу: это она его охмурила. Моя-то Танька, вон, вчера мне диван приперла. Кожаный! Говорит: «Мамуль, тебе для спины полезно». И кухню обещала поменять к Новому году. А твоя что? Только дефекты свои ищет?
— Кухню... — протянула Лариса Петровна, оглядывая свои шкафчики с облупившейся пленкой «под дерево», которым было уже лет двадцать. — Везет тебе, Зин. А мой говорит «повременить».
— Не слушай ты эти сказки про «повременить», — затараторила подруга. — Бабки у них есть. Вадимка твой геодезист, они лопатой гребут на стройках. Это просто Юлька твоя лапу наложила на бюджет. Ты бы проверила, чего там еще у них нового. Небось, каждый день обновки.
Слова Зинаиды упали на благодатную почву. Зерно подозрения дало ростки. Лариса Петровна посмотрела на свой гарнитур с ненавистью. Почему Зинке — кожаный диван, а ей — старый ящик с помехами? Разве она меньше заслужила? Разве не она ночей не спала, когда Вадимка болел?
***
В субботу Лариса Петровна нагрянула к сыну. Юля знала, что свекровь приедет, поэтому стол был накрыт: выпечка, чай, нарезка. Она старалась сгладить углы. В этот день на Юле было легкое домашнее платье — тоже новое, купленное на распродаже, но качественное и красивое.
Взгляд Ларисы Петровны мгновенно, как лазерный сканер, зафиксировал обновку.
— Опять новое? — вместо приветствия спросила она, развязывая шарф. — Ты смотрю, Юленька, гардероб меняешь чаще, чем я наволочки стираю.
— Это просто платье. Проходите, чай свежий, — Юля улыбнулась, стараясь сохранить мягкость.
Свекровь прошла в коридор, якобы поправить прическу у большого зеркала, и ее взгляд упал на обувную полку. Там стояли три пары совершенно новой обуви: элегантные лодочки, удобные кроссовки для города и добротные осенние ботинки. Все — Юлиного размера.
У Ларисы Петровны перехватило дыхание. Три пары! Сразу! Это же какие деньжищи? Это же полкухни, не меньше!
— Вадим! — крикнула она, не сходя с места. Сын вышел из комнаты, держа в руках планшет с чертежами. — Ты посмотри на это!
— На что, мам?
— На выставку эту! Три пары! Ты что, клад нашел на своих замерах? Или тебе зарплату повысили втихаря, а матери ни слова? Я там с телевизором мучаюсь, как крот слепой, а у вас тут бутик открылся!
Вадим нахмурился.
— Мама, перестань. Юля купила это на свои деньги. Она получила квартальную премию. Я как получал, так и получаю. И мы говорили о том, что у нас сейчас режим экономии.
— Экономии? — Лариса Петровна ткнула пальцем в ботинок. — Вот это — экономия? Ты за дуру меня держишь? Она на свои купила... А твое тогда где? В кубышку к ней складываешь?
— Лариса Петровна, — вступила в разговор Юля, ее голос стал тверже. Терпение истончалось. — Я работаю много. Я имею право купить себе удобную обувь. Моя работа предполагает много ходьбы по объектам, а в офисе нужен дресс-код. Это не роскошь, это необходимость.
— Необходимость — это матери помогать! — отрезала свекровь. — А не тряпки скупать. Ох, Вадим, я смотрю, ты совсем подкаблучником стал. Жена жирует, а мать с протянутой рукой должна стоять.
Она демонстративно отказалась от чая и ушла, громко хлопнув дверью. Обида душила её. В ее картине мира сын был ее собственностью, ее пенсионным фондом, а Юля — досадной помехой, перекрывающей финансовый поток.
***
— Ну что я говорила? — торжествующе прохрипела Зинаида в трубку, выслушав сбивчивый рассказ подруги. — Обула она его, Ларка. По полной программе. Три пары шузов! Это ж надо такой наглой быть. Моя Танька себе лишние тапки не купит, пока матери гостинец не принесет. А эта... Короче, слушай сюда. Эта девка твои бабки транжирит. Те, что Вадимка тебе должен давать по совести. Ты не сиди, действуй. Требуй своё.
— Как требовать-то? Он говорит — нету.
— А ты хитрее будь. Придумай что-нибудь. Техника ломается, трубы текут, здоровье шалит. Пусть раскошеливается. Не давай им спуску, а то вообще забудут, как ты выглядишь.
И началась осада.
Через два дня Лариса Петровна позвонила сыну.
— Вадик, беда. Стиралка прыгает, как бешеная коза. Грохочет, воду не сливает. Мастер приходил, сказал — подшипникам хана, ремонт дороже новой встанет. Нужны деньги. Срочно. Я руками стирать не могу, у меня артрит.
— Мам, я приеду посмотрю, — ответил Вадим. — У меня есть знакомый мастер, он глянет.
— Не надо мне твоих мастеров! — заявила мать. — Опять старье латать? Купи новую и всё! Ты сын или кто? Жене на сапоги есть, а матери на стиралку — шиш?
— Мам, у Юли свои деньги, у нас — общий бюджет на цели. Я посмотрю машинку.
Машинка оказалась вполне исправной, просто кто-то «случайно» сдвинул ее с уровня, и она начала вибрировать. Вадим отрегулировал ножки. Мать поджала губы, но промолчала.
Через неделю новая напасть.
— Дышать нечем, жара скоро. Врач сказал — кондиционер жизненно необходим. Иначе инсульт хватит. Давай ставь.
— Мам, на улице октябрь. Какая жара? — удивился Вадим.
— Готовь сани летом! К лету они подорожают! Ты смерти моей хочешь?
Список был бесконечен: ковер надо сдать в химчистку (старый, пыльный), двери межкомнатные скрипят — менять надо, унитаз шатается. Вадим каждый раз приезжал, чинил, смазывал, чистил, но денег на руки не давал и крупные покупки оплачивать отказывался, ссылаясь на то, что сейчас «сложный период».
В душе Ларисы Петровны злость перерастала в холодную ярость. Она считала сына слабым, ведомым теленком, попавшим под влияние алчной хищницы Юли.
— Она его зомбировала, Зин, — жаловалась она подруге, сидя на кухне и глядя на ненавистный старый гарнитур. — Точно тебе говорю. Сама вся в шелках, родителям своим небось дворцы строит, а мне — ножки у стиралки подкрутить.
— А ты пробей, че она там родителям делает, — посоветовала Зина, закуривая тонкую сигарету. — Позвони свахе, типа, по-родственному. Язык-то у баб без костей.
И Лариса Петровна решилась на шпионаж. Она нашла номер Елены Сергеевны, Юлиной мамы. Набрала, нацепив на лицо маску добродушия, которая чувствовалась даже через телефонную сеть.
— Леночка, здравствуй, дорогая! Это Лариса, сватья. Как вы там? Как здоровье? — защебетала она. — Да вот, звоню просто так, по-семейному. Мои-то молодые совсем заработались, не звонят.
Елена Сергеевна, женщина простая и открытая, обрадовалась звонку.
— Ой, Лариса Петровна, и не говорите. Работают на износ. Юлечка вообще умница, так нам помогла! Мы вот окна наконец поменяли во всей квартире, пластиковые, хорошие. Шумоизоляция — сказка! А полгода назад ванную переделали, плитку итальянскую положили, красота неописуемая. Я ей говорю: «Юлечка, зачем тратишься, нам и так хорошо», а она ни в какую: «Хочу, чтоб вы в комфорте жили». Золотая дочь.
У Ларисы Петровны потемнело в глазах. Окна! Ванная! Плитка итальянская! Вот, значит, куда уходят деньги ее сына!
— Да... Золотая... — выдавила она, чувствуя, как телефонная трубка становится горячей. — Ладно, Леночка, у меня тут молоко убегает. Пока.
Она швырнула телефон на диван. В голове стучала одна мысль: предательство. Сын отбирает у нее, у родной матери, чтобы эта девица обустраивала гнездо своим родителям. Вадим кормит чужую семью!
— БЕСПРЕДЕЛ! — рявкнула она в пустоту квартиры. — Ну, Юля. С меня хватит.
Наглость невестки перешла все границы. Лариса Петровна быстро оделась, даже не взглянув в зеркало. В ней кипела энергия разрушения. Она шла восстанавливать справедливость. Требовать свою долю.
***
Она даже не позвонила в домофон, дождалась, пока кто-то выйдет из подъезда, и юркнула внутрь. Дверь квартиры открыла Юля. Вадим был дома, сидел на кухне с ноутбуком.
Свекровь влетела в квартиру как шаровая молния.
— ХВАТИТ! — заорала она с порога, не снимая обуви, шагая прямо по чистому ламинату в уличных сапогах. — ПРЕКРАТИ ТРАТИТЬ ДЕНЬГИ МОЕГО СЫНА!
Юля отшатнулась, едва не выронив чашку с водой.
— Что случилось? Лариса Петровна, почему вы кричите?
— Я кричу?! Я еще не начинала! — свекровь наступала на нее, лицо ее пошло красными пятнами от прилива крови. — Ты, пиявка! Родителям своим окна ставишь? Ванны с итальянской плиткой? А мне — «повременить»?
Вадим выскочил из кухни, услышав крик.
— Мам? Что происходит? Почему ты в обуви?
— Заткнись, Вадим! — рявкнула мать, поворачиваясь к нему лишь на секунду. — Ты слепой? Она тебя доит! Она твои деньги, которые ты МНЕ должен давать, тащит в свою семейку! Окна они поставили! Ванную сделали! А у меня кухня двадцать лет гниет!
Юля, наконец, обрела дар речи. Ее терпение, которое она копила годами, лопнуло с металлическим звоном.
— Лариса Петровна, — произнесла она ледяным тоном. — Окна моим родителям я поставила еще год назад. На свою премию за запуск газопровода. Ванную мы сделали шесть месяцев назад, когда я получила компенсацию за неиспользованный отпуск за три года. Вадим к этим деньгам не имеет никакого отношения.
— Врешь! — взвизгнула свекровь, брызгая слюной. Жадность и страх оказаться ненужной застилали ей разум. — Врешь, дрянь! У тебя нет таких денег! Это всё Вадима! Ты обкрадываешь меня! Верни деньги! Прямо сейчас!
Она сделала выпад вперед, хватая Юлю за плечо.
— Платье это сними! Это на мои куплено! На то, что он мне недодал! Снимай, говорю!
— Уберите руки! — Юля попыталась вырваться, но хватка у взвинченной женщины была железной.
— Мама, отойди от нее! — Вадим бросился к ним, пытаясь разжать пальцы матери.
— Я прикинула! — орала Лариса Петровна, тряся невестку. — Окна, ванна, шмотки твои, сапоги! Тыщ триста ты украла у меня! Отдавай! Или я с тебя шкуру спущу вместе с этим тряпьем!
Юля с силой оттолкнула ее руку.
— Вы с ума сошли! Я вам ничего не должна! Уходите из моего дома!
В этот момент что-то перемкнуло в голове у Ларисы Петровны. Презрение в глазах невестки, ее уверенность, ее молодость и красота — всё это слилось в один невыносимый раздражитель. Она размахнулась и со всей силы ударила Юлю ладонью по лицу.
Звук пощечины прозвучал в тишине коридора оглушительно. У Юли на щеке мгновенно начал наливаться багровый след. Голова ее дернулась в сторону, из глаз брызнули слезы, не от боли, а от чудовищного унижения.
Вадим замер на долю секунды, не веря своим глазам. Его мягкость, его попытки найти компромисс, его уважение к возрасту матери — все это сгорело в одно мгновение.
Он схватил мать за локоть и за шиворот пальто. Жестко, без церемоний.
— ВОН.
— Что? — Лариса Петровна опешила. Она ожидала, что сын бросится утешать ее, мать, доведенную до отчаяния.
— Вон отсюда! — голос Вадима был страшен. Он не кричал, он рычал. Он поволок ее к двери, как мешок. — Чтоб ноги твоей здесь не было.
Он вытолкнул ее на лестничную площадку. Лариса Петровна споткнулась, едва удержавшись на ногах.
— Ты... Ты мать выгоняешь? Из-за этой...
— Ты ударила мою жену, — отчеканил Вадим, глядя на нее сверху вниз с таким презрением, что ей стало жутко. — Ты перешла черту. Забудь этот адрес.
Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул замок.
***
Прошла неделя.
Лариса Петровна сидела дома. Все эти дни она кипела от гнева, подпитываемая Зинаидой.
— Правильно сделала, что врезала! — науськивала подруга под коньячок. — Это воспитательный процесс. Пусть знают свое место. Вадим же мягкотелый, он без мамки не сможет. Совесть замучает.
И действительно, в пятницу свекровь решила, что пора собирать камни. Она была уверена: сын "созрел". Он должен извиниться и, в качестве компенсации, наконец-то раскошелиться.
Она позвонила ему.
— Вадим, — голос был строгим, но с ноткой всепрощения. — Ну что, остыл? Я жду вас с извинениями. И... когда ты привезешь деньги? Мне тут гарнитур присмотрели.
Вадим помолчал.
— Я приеду сегодня вечером. Один.
— Вот и славно, — Лариса Петровна победно подмигнула своему отражению. — Жду.
Она позвонила Зине:
— Зинуля, всё! Сломался! Едет! Деньги везет! Мы их сделали!
Вечером Вадим зашел в квартиру матери. Он был бледен, лицо осунулось, но взгляд был прямым и твердым, как ось теодолита.
Лариса Петровна накрыла стол, достала наливку.
— Ну, проходи, блудный сын. Где там... гостинцы?
Вадим не сел за стол. Он даже куртку не снял. Он подошел к столу и положил на него не конверт с деньгами, а маленький черно-белый снимок. УЗИ.
Мать уставилась на фото, не понимая. Там был виден крошечный эмбрион.
— Это что?
— Это твой внук. Или внучка, — тихо сказал Вадим. — Юля на четвертом месяце.
Лариса Петровна открыла рот, но слова застряли в горле. Внук?
— А денег нет, мама, — продолжил Вадим, и в его голосе звучала сталь. — И не было свободных. Мы год копили. Плюс родители Юли продали свою дачу и добавили нам два миллиона. Мы продаем нашу двушку, добавляем накопленное и покупаем трешку. Чтобы у ребенка была своя комната. Ремонт в новой квартире тоже родители Юли обещали помочь сделать. Потому что они — семья. Они помогают, а не тянут.
Лариса Петровна рухнула на стул. Картинка мира рассыпалась. Окна и ванна родителей были правдой. Одежда Юли — копейки по сравнению с тем вкладом, который делала ее семья. А Вадим... Вадим действительно экономил каждую тысячу ради будущего ребенка. Ради ее же внука.
Стыд горячей волной ударил в лицо. Она подозревала, она оскорбляла, она ударила беременную невестку...
— Вадик... Сынок... — прошептала она, протягивая руку к снимку. — Я же не знала... Я думала...
Вадим накрыл снимок ладонью и убрал его обратно в карман.
— Ты не хотела знать. Ты хотела только денег. Ты ударила мою жену. Беременную жену. Юля до сих пор вздрагивает от громких звуков. У нее могло быть осложнение от стресса.
— Прости... Я сейчас же позвоню, извинюсь... — засуетилась Лариса, осознавая весь ужас содеянного.
— НЕТ. — Слово упало как тяжелая плита. — Не звони ей. Она не хочет тебя слышать. И видеть тебя она не хочет. И я не хочу.
— Как это? — слезы брызнули из глаз матери. — Я же бабушка...
— Ты — человек, который поднял руку на мою семью. За ту пощечину расплата — одиночество. Дверь в наш дом для тебя закрыта. Может быть, когда-нибудь, через годы, Юля сможет простить. Но я не уверен. Сейчас нам нужен покой.
Он развернулся и пошел к выходу.
— Вадим! Не уходи! Сынок! — закричала она, вскакивая. — Я же люблю тебя! Это всё Зинка, это она меня с толку сбила!
Вадим остановился в дверях.
— У тебя своя голова должна быть. А теперь живи с тем, что выбрала. У тебя есть подруга, есть телевизор. А сына у тебя больше нет. Только банкомат, но он теперь не работает.
Он вышел.
Лариса Петровна осталась стоять посреди старой кухни. Взгляд упал на обшарпанный гарнитур, на рябящий телевизор. Тишина в квартире стала оглушительной. Жадность, подозрительность и желание «воспитать» обернулись крахом.
Звонок телефона разорвал тишину. Это была Зинаида.
— Ну что, Ларка? Сколько отстегнул? На гарнитур хватит? А то я тут присмотрела...
Лариса Петровна посмотрела на телефон. В этом голосе она теперь слышала только яд. Она медленно нажала «отбой» и отключила телефон совсем.
Она села на тот самый продавленный диван и закрыла лицо руками. Ей предстояло долго смотреть в темный экран телевизора, понимая, что самое дорогое она променяла на призрачную надежду купить новые фасады для кухни. И теперь у нее не было ни кухни, ни сына, ни внука. Только пустота.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»