— Ты вообще соображаешь, что вы натворили? — голос Светланы был таким ровным, что это пугало больше крика. — Моя квартира. Моя. Я её на свои деньги купила, пока ты по вахтам мотался.
Виталий стоял посреди гостиной и смотрел в окно — туда, где во дворе цвела какая-то ранняя яблоня. Смотрел и молчал. Это молчание Светлана знала хорошо. Оно означало, что он уже всё для себя решил, просто ещё не готов произнести это вслух.
На диване сидела Нелли Павловна — свекровь. Маленькая, аккуратная, в сером пиджаке, с волосами, уложенными так, словно она пришла не на семейный разговор, а на чей-то юбилей. На коленях держала сумочку — не выпускала из рук с самого начала. Светлана несколько раз ловила себя на мысли: что там внутри? Документы? Уже подписанные?
Всё началось три дня назад — случайно, как это обычно и бывает с по-настоящему важными вещами.
Светлана тогда приехала к своей знакомой Рите в агентство недвижимости — просто помочь разобраться с договором аренды. Рита работала там уже лет пять, знала весь этот рынок как свои пять пальцев. Пока они сидели и листали бумаги, Рита вдруг сказала, не отрываясь от экрана:
— Слушай, а у тебя же квартира на Советской, да? Двушка, третий этаж?
— Ну да. А что?
— Странно. Тут на неё уже второй запрос за неделю. Интересуются, свободна ли для просмотра.
Светлана тогда решила, что ошиблась адресом. Но дома полезла в базу данных — просто так, из любопытства — и увидела объявление. Её квартира. Её фотографии, которые она делала год назад для ВТБ, когда брала потребительский кредит. Цена. Контакт агента.
Агент оказался знакомым Нелли Павловны.
Светлана сидела той ночью на кухне, пила воду стаканами и думала: может, она что-то путает? Может, совпадение? Но совпадений не бывает, когда на фотографии твой собственный ковёр и твоя люстра с тремя плафонами, один из которых чуть треснут.
Утром она позвонила Виталию. Тот сначала мялся, потом сказал, что это "мамина идея", что они "просто прощупывали рынок", что "ничего же не подписано". Это "ничего не подписано" Светлана запомнила — как гвоздь, который вогнали в стену и оставили торчать.
И вот теперь они все трое стояли — сидели — в этой самой гостиной. В квартире, которую хотели продать без неё.
— Нелли Павловна, — сказала Светлана, повернувшись к свекрови. — Я хочу понять одну вещь. Вы правда думали, что я не узнаю? Или вам было всё равно?
Свекровь наконец подняла глаза. В них не было ни стыда, ни растерянности. Было что-то другое — спокойное, почти профессиональное.
— Света, ты немного драматизируешь. Мы с Виталиком просто думали о будущем. О том, чтобы переехать в район получше, школа там...
— Какая школа? — Светлана почти засмеялась. — У нас нет детей, Нелли Павловна.
— Пока нет, — свекровь произнесла это таким тоном, словно ставила диагноз.
Виталий наконец отвернулся от окна. Он был высокий, с тяжёлыми руками вахтовика — руками, которые умели делать всё, кроме одного: держать то, что важно.
— Свет, давай без истерики. Квартира же оформлена на нас двоих...
— Нет, — сказала она тихо. — Не на нас двоих. Ты туда не вписан. Ты это прекрасно знаешь.
Пауза вышла долгой. Нелли Павловна чуть поджала губы — маленькое движение, почти незаметное. Но Светлана заметила. За семь лет она научилась читать свекровь, как читают неприятную, но знакомую книгу.
Виталий знал. Конечно, знал. Просто надеялся, что Светлана не помнит, не проверяет, не хранит документы в порядке. Он плохо её знал — или, наоборот, слишком хорошо, и именно поэтому боялся сейчас смотреть ей в глаза.
— Я звонила в агентство, — продолжила Светлана. — Разговаривала с вашим Геннадием Сергеевичем. Он очень удивился, когда узнал, что собственник — это я, и только я. Очень.
Нелли Павловна сжала сумочку. Вот оно. Значит, документы там всё-таки были — что-то подготовленное, что-то, что теперь превратилось в макулатуру.
— Мама правильно хотела сделать, — вдруг сказал Виталий, и в голосе его появилось что-то упрямое, детское. — Мы пять лет живём в этой конуре, я зарабатываю, а ты...
— Что — я? — Светлана посмотрела на него спокойно.
Он не договорил. Потому что договаривать было нечего — Светлана работала, платила коммуналку, кормила его мать, когда та приезжала на "недельку", которая растягивалась на месяц. Всё это было правдой, и он это знал.
— Слушайте, — сказала Светлана и встала. Она прошла к окну, встала там, где только что стоял Виталий. Двор внизу был обычным: детская площадка, лавочки, тот самый цветущий куст. — Я не собираюсь кричать. Я не буду биться в истерике. Я просто хочу, чтобы вы оба сейчас поняли одну вещь.
Она повернулась.
— Эта квартира — моя. Юридически, фактически, по всем документам. И то, что вы сделали — это не "прощупывание рынка". Это называется иначе. Я уже разговаривала с юристом.
Нелли Павловна наконец раскрыла рот:
— Ты угрожаешь семье?
— Я разговариваю с людьми, которые пытались продать мою собственность за моей спиной. — Светлана взяла со стола телефон и убрала его в карман. — И да. Собирайте вещи. Нелли Павловна, ваш чемодан в спальне. Такси можете вызвать сами.
Виталий дёрнулся:
— Ты серьёзно сейчас?
— Совершенно.
Нелли Павловна встала с дивана — медленно, с достоинством, словно уходила по собственному желанию. Это умение — делать вид, что всё идёт по её плану — было её главным талантом. Светлана много раз им восхищалась. Сейчас оно её просто раздражало.
— Виталик, — позвала свекровь сына. — Пойдём.
И в этом коротком "пойдём" было всё: и осуждение, и команда, и старая привязанность — та, что не оставляла мужчине места для собственного решения.
Виталий посмотрел на жену. Потом на мать. Потом снова на жену.
Светлана не сказала больше ни слова. Просто ждала.
Он шагнул к матери.
Что-то в Светлане в этот момент встало на своё место — как вправленный сустав. Больно и одновременно правильно. Она смотрела, как они уходят в коридор, слушала, как гремит чемодан, как хлопает дверь шкафа. И думала о том, что завтра ей нужно снова звонить юристу — потому что история с Геннадием Сергеевичем на этом не заканчивалась.
Совсем не заканчивалась.
Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась, с тихим щелчком замка. И этот щелчок прозвучал громче любого скандала.
Светлана постояла в прихожей, глядя на коврик у входа — старый, вытертый, который она давно собиралась выбросить, но всё откладывала. Потом развернулась и пошла на кухню. Поставила чайник. Села на табурет и уставилась в стену.
Семь лет. Семь лет этого дома, этих стен, этого ощущения — что ходишь по собственной квартире как гостья.
Чайник закипел. Она налила воду в кружку, обхватила её ладонями и наконец позволила себе выдохнуть.
Виталий с матерью в тот вечер оказались у Геннадия Сергеевича — того самого агента, который так удобно знал Нелли Павловну. Геннадий Сергеевич встретил их в прихожей своей однушки, выслушал, покивал и развёл руками: ничем помочь не могу, собственник не дал согласия, объявление снято, история закрыта. Он произнёс всё это с профессиональной вежливостью человека, который умеет дистанцироваться от чужих неприятностей.
Нелли Павловна ехала в такси молча. Виталий смотрел в окно на вечерний город — огни магазинов, люди с пакетами, обычная жизнь, которая катилась мимо и не имела к нему никакого отношения.
— Куда едем? — спросил водитель.
Мать назвала адрес. Виталий повернул голову:
— Это где вообще?
— Заводская улица, — сказала Нелли Павловна. — Там у Клавы комната свободна. Она сдаёт.
Клава оказалась бывшей сослуживицей свекрови — маленькой шустрой женщиной лет шестидесяти пяти, которая управляла двумя комнатами в старом общежитии с видом на трансформаторную будку. Она открыла им дверь в половине десятого вечера, оглядела чемодан, оглядела Виталия, хмыкнула и сказала:
— Ну, заходите.
Комната была метров двенадцать. Две кровати с продавленными матрасами, стол, накрытый клеёнкой в цветочек, шкаф с зеркалом, в котором отражение почему-то выглядело чуть темнее, чем должно. На подоконнике стояла герань — живая, ухоженная, совершенно неуместная среди всего этого.
Виталий поставил чемодан и сел на кровать. Та скрипнула так, что Клава за стеной, кажется, услышала.
— Ничего, — сказала Нелли Павловна, осматриваясь с видом человека, который в любой ситуации сохраняет контроль. — Временно.
— Мама.
— Что?
— Тут таракан.
Нелли Павловна посмотрела в угол, где по плинтусу деловито передвигалось небольшое коричневое существо, и поджала губы.
— Это не страшно. Клава говорила, что травила.
— Видимо, плохо травила.
Они легли спать, не разговаривая. Нелли Павловна долго шуршала пакетами, устраивалась, поправляла подушку. Виталий лежал на спине и смотрел в потолок — там было пятно от старой протечки, похожее на карту какого-то воображаемого материка.
Он думал о Светлане. Не с нежностью и не с сожалением — пока что просто думал. Прокручивал её лицо в момент, когда она сказала: совершенно. Без злости, без слёз. Просто — совершенно. И этот спокойный ответ давил сильнее, чем любой скандал.
Утром в общежитии жизнь началась рано. За стеной кто-то кашлял, в коридоре хлопала дверь туалета — общего, на четыре комнаты. Нелли Павловна вышла туда в шесть утра и вернулась с таким лицом, словно побывала в другом измерении.
— Там очередь, — сообщила она.
— Я знаю, мама.
— И зеркало разбитое.
— Мама, я слышу.
Виталий уже сидел одетый. Он успел выйти раньше, умылся на кухне из-под крана, выпил растворимый кофе из автомата в коридоре — автомат гудел и выдавал что-то тёплое, отдалённо напоминающее кофе. В холле на продавленном диване сидел мужчина лет пятидесяти в спортивных штанах и смотрел новости с планшета. Поднял глаза на Виталия, кивнул — как старому знакомому. Виталий кивнул в ответ.
Вот так всё и началось. Новая жизнь — с растворимого кофе и чужого кивка в коридоре.
Нелли Павловна в этот день позвонила Геннадию Сергеевичу ещё раз. Разговор был долгим, Виталий слышал его через тонкую стену — голос матери то понижался почти до шёпота, то поднимался, когда она не могла сдержаться. Потом она вышла и сказала:
— Геннадий говорит, что Светлана оформила нотариальное уведомление. Предупредила, что при любых попытках с квартирой — сразу в полицию.
Виталий молчал.
— Ты понимаешь, что она нас загнала в угол? — свекровь говорила тихо и жёстко. — Нужно было раньше, пока...
— Мама. Хватит.
Она посмотрела на него. Первый раз за много лет он произнёс это — хватит — так, что она остановилась.
Виталий встал, взял куртку.
— Я на работу.
— У тебя вахта через неделю.
— Найду, чем заняться.
Он вышел в коридор, потом на улицу. Постоял на крыльце общежития — серое здание, облупленная краска, надпись маркером на стене, которую кто-то пытался закрасить, но не до конца. Закурил, хотя бросил два года назад.
Где-то на другом конце города его квартира — её квартира — стояла тихая и спокойная. Светлана, наверное, уже пила утренний кофе на кухне. Нормальный кофе, из турки, которую она привезла из поездки в Петербург. Он помнил эту турку — смешная, с длинной ручкой, она не помещалась в ящик и стояла отдельно.
Виталий докурил, бросил окурок в урну.
Что-то нужно было делать. Только он пока не понимал — что.
А в комнате за его спиной Нелли Павловна уже набирала чей-то номер. Пальцы двигались быстро и уверенно. Она не привыкла проигрывать. Никогда. И одна неудача — пусть даже такая громкая — не означала, что игра окончена.
Она так не думала.
Светлана не сидела и не ждала. Это вообще было не в её характере — ждать, пока что-то само собой рассосётся. Жизнь давно научила её одному простому правилу: если не двигаешься ты, двигаются обстоятельства. И не всегда в нужную сторону.
На следующий день после того, как за свекровью закрылась дверь, она встала в семь утра, сварила кофе, открыла ноутбук и написала юристу — Павлу Николаевичу, сухому человеку лет сорока пяти, который брал дорого, говорил мало, но делал всё чисто. Она нашла его ещё полгода назад — на всякий случай, потому что внутри давно жило предчувствие: что-то будет. Не знала что, но чувствовала.
Павел Николаевич ответил быстро. Назначил встречу на среду.
Светлана закрыла ноутбук, допила кофе и пошла на работу — она работала технологом на небольшом производстве, тихая должность с хорошей зарплатой и полным отсутствием лишних людей вокруг. Именно то, что ей сейчас было нужно.
Среда. Офис Павла Николаевича располагался в деловом центре на Ленинском — стеклянное здание, рецепция, запах дорогой бумаги. Светлана пришла с папкой документов: свидетельство о собственности, выписка из ЕГРН, скриншоты объявления с её квартирой, распечатка переписки с агентом. Всё аккуратно, по порядку.
Юрист просмотрел бумаги, не спеша, без комментариев. Потом поднял глаза.
— Квартира только на вас?
— Только на меня.
— Брачный договор есть?
— Нет.
— Значит, при разводе он может претендовать на долю через суд — если докажет совместные вложения. Вы вкладывали общие деньги в ремонт?
Светлана подумала.
— Он два раза давал деньги на ремонт. Небольшие суммы. Без расписок.
— Без расписок — сложнее доказать. — Павел Николаевич сделал пометку. — Что касается объявления — это попытка распорядиться чужим имуществом. Формально агент может сказать, что не знал. Но если вы подадите жалобу в Росреестр и в профессиональную ассоциацию риелторов — им будет неприятно. Очень.
— Я хочу развод, — сказала Светлана просто. — И хочу, чтобы всё было чисто.
Юрист кивнул — без удивления, без сочувствия. Именно так, как ей было нужно.
Заявление на развод она подала в пятницу. В тот же день позвонил Виталий.
Она взяла трубку — не потому что хотела разговаривать, а потому что взрослые люди берут трубки.
— Свет, — он помолчал. — Может, поговорим?
— Мы уже поговорили.
— Я имею в виду — нормально. Без всего этого.
— Виталий, я подала на развод. Ты получишь уведомление.
Пауза была долгой. Она слышала в трубке какой-то фон — гудение, голоса. Общежитие, наверное.
— Мама тут говорит...
— Мне неинтересно, что говорит твоя мама, — произнесла Светлана ровно. — Совсем.
Она положила телефон на стол экраном вниз и вернулась к своим делам.
Нелли Павловна тем временем не теряла времени. Виталий знал эту её особенность — она никогда не отступала сразу, она перегруппировывалась. Как шашечная фигура, которую с одного края доски переставляют на другой.
Она позвонила своей племяннице Вере — юристу из Подмосковья, которая специализировалась на семейных делах. Вера приехала в субботу: высокая, деловая, с планшетом и голосом, привыкшим убеждать.
Они сидели втроём в той самой комнате — двенадцать метров, клеёнка в цветочек, герань на подоконнике. Вера листала что-то на экране и объясняла про совместно нажитое имущество, про судебную практику, про то, что "не всё так однозначно".
Виталий слушал. Кивал. Но чем дольше говорила Вера, тем отчётливее внутри него что-то сопротивлялось.
— Нужно доказать, что ты вкладывал деньги в жильё, — говорила Вера. — Ремонт, мебель, техника — всё, что можно подтвердить.
— Телевизор я покупал, — сказал Виталий.
— Чек есть?
— Четыре года назад...
— Плохо.
Нелли Павловна смотрела на сына с той смесью требовательности и нежности, которую он знал всю жизнь. Этот взгляд всегда означал одно: ты должен. Должен бороться, должен не сдаваться, должен слушать маму.
Виталий встал. Подошёл к окну. За стеклом была трансформаторная будка, кусок серого забора и маленький тополь, который упрямо лез вверх между бетонными плитами.
— Вера, — сказал он, не оборачиваясь. — Спасибо, что приехала. Но я не буду судиться.
В комнате стало очень тихо.
— Виталик, — начала мать.
— Мама. — Он повернулся. — Это её квартира. Я это знал. Ты это знала. И то, что мы пытались сделать — это было неправильно. Я это тебе так и не сказал, а надо было раньше.
Нелли Павловна смотрела на него долго. Потом произнесла тихо, почти себе под нос:
— Ты её защищаешь.
— Я себя защищаю, — ответил он. — Просто поздно начал.
Вера собрала планшет. Попрощалась сухо, уехала. Нелли Павловна легла лицом к стене и не разговаривала до вечера — это был её способ наказывать тех, кто не слушался.
Виталий вышел на улицу, дошёл до небольшого кафе на соседней улице, заказал нормальный кофе — первый нормальный за несколько дней — и сидел там долго, смотрел на людей за окном.
Думал о том, что вахта через неделю. Что деньги есть. Что можно снять нормальную комнату или даже студию — без матери, без тараканов, без клеёнки в цветочек. Что в тридцать восемь лет это, наверное, и называется — начать сначала. Не самый красивый способ, но других не осталось.
Светлана узнала о его решении не сразу — через две недели пришла бумага от его адвоката: Виталий отказывался от имущественных претензий. Официально, с подписью.
Она прочитала документ дважды. Сложила, убрала в папку.
Вечером она впервые за долгое время открыла балконную дверь и просто постояла там — с кружкой, без телефона. Двор внизу жил своей обычной жизнью: кто-то выгуливал собаку, мальчишки гоняли мяч у гаражей, на лавочке сидели две бабушки.
Её двор. Её тополя. Её вечер.
Развод оформили через два месяца — тихо, без скандалов, без суда. Виталий на заседание не пришёл, прислал нотариально заверенное согласие. К тому времени он уже уехал на вахту — в Сибирь, на полгода. Может, это было проще всего: уехать туда, где нет ни матери, ни прошлого, ни клеёнки в цветочек.
Нелли Павловна в итоге перебралась к своей сестре в Тверь. Уехала без звонка, без прощания — просто исчезла из Светланиной жизни так же внезапно, как когда-то в неё вошла.
Светлана поменяла замки — не потому что боялась, а потому что так правильно. Купила новый коврик у входа. Выбросила, наконец, старый.
Повесила на кухне полку, которую хотела повесить три года, но Виталий говорил, что стена не та. Полка вышла ровная — она проверила уровнем.
Жизнь в этой квартире наконец стала тихой. Настоящей. Своей — без чужих планов, без чужих голосов, без ощущения, что ходишь по собственному дому как временный жилец.
По вечерам она иногда думала: а вдруг это было нужно? Вся эта история — чтобы понять, где заканчивается чужое и начинается твоё?
Наверное, нужно. Только цена оказалась — семь лет.
Ну и ладно. Зато полка ровная.