— Что за вид у тебя, как у побитой собаки? Ходишь, нос повесила, мужа раздражаешь! Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны?
Антонина Ивановна стояла посреди кухни и говорила — нет, не говорила, вещала. Как радио, которое нельзя выключить. Жанна молча протирала столешницу, водя тряпкой по одному и тому же месту уже третий раз подряд. Она давно научилась вот так — руки заняты, взгляд вниз, молча.
Свекровь приехала с утра, без звонка, как обычно. Достала из сумки какие-то пирожки, завёрнутые в фольгу, сунула их в холодильник и сразу же начала осматривать квартиру — придирчиво, как санэпидстанция. Нашла пыль на подоконнике. Нашла. Подоконник в спальне, куда она, в общем-то, не приглашалась.
— Костенька вчера так устал, — продолжала Антонина Ивановна, усаживаясь на табурет и складывая руки на коленях. — А ты что? Встретила его? Поговорила? Или опять молчала, как рыба?
Жанна подняла глаза.
Костенька вчера пришёл в половине второго ночи. От него разило так, что кот Рыжик убежал под диван и до утра не выходил. Пришёл, споткнулся о порог, выругался, лёг, не разуваясь. Жанна сняла с него ботинки сама — аккуратно, чтобы не разбудить, потому что когда он просыпался в таком состоянии, было хуже.
Она всё это не сказала, конечно.
— Антонина Ивановна, хотите кофе?
Свекровь посмотрела на неё так, словно кофе — это личное оскорбление.
— Нет. Я хочу понять, что происходит в этой семье.
А происходило вот что. Три года назад Жанна Мельникова вышла замуж за Константина Брагина — красивого, уверенного в себе мужчину, который умел говорить именно то, что нужно было слышать. Умел дарить цветы не по праздникам. Умел смотреть так, что казалось — ты единственная на весь этот шумный и равнодушный город. Потом что-то щёлкнуло. Или не щёлкнуло — просто постепенно, как осыпается штукатурка со старых стен, всё это начало отваливаться кусками.
Сначала цветы стали реже. Потом взгляды. Потом появились задержки на работе — сначала раз в неделю, потом через день. Потом Жанна случайно увидела переписку. Не специально искала, просто Костя забыл телефон на кухонном столе, и экран сам загорелся от уведомления. «Скучаю, приедешь сегодня?» — и сердечко. От некой Вики.
Жанна тогда поставила телефон экраном вниз и пошла в ванную. Постояла там минут десять под холодной водой. Вышла. Приготовила ужин. Дождалась мужа.
Не сказала ничего. Ещё не была готова. Надо было подумать.
Думала она долго — почти месяц. За этот месяц успела сделать кое-что важное: позвонила тёте Зое.
Тётя Зоя — это отдельная история. Младшая сестра Жанниной матери, женщина лет пятидесяти пяти, которая в своё время тоже пережила развод, причём такой, что соседи до сих пор вспоминают. Но пережила — и не просто выжила, а вышла из той ситуации с квартирой, машиной и достоинством. Тётя Зоя работала бухгалтером, знала, почём фунт лиха, и никогда не давала советов вроде «потерпи, всё образуется».
— Жанка, — сказала она тогда в трубку, выслушав всё. — Ты запомни одну вещь. Адвокат — это не страшно. Это просто человек, который знает правила игры лучше тебя. Я тебе одного порекомендую, очень толковый. Зовут Борис Аркадьевич, он ведёт семейные дела. Только молчи пока, никому ни слова.
Жанна молчала. Молчала уже три недели.
За эти три недели она встретилась с Борисом Аркадьевичем дважды. Первый раз — просто поговорить, второй — принести документы. Он оказался невысоким, спокойным мужчиной с манерой говорить медленно и внятно, как будто каждое слово стоило отдельных денег. Он объяснил ей расклад по квартире — она была куплена в браке, значит, совместно нажитое имущество. Объяснил про счета, про прописку, про то, что надо и что не надо делать до подачи заявления. Жанна записывала в маленький блокнот, который потом прятала в сумку, во внутренний карман, под косметичку.
А пока — она протирала столешницу. И слушала свекровь.
— Ты должна терпеть, — сказала Антонина Ивановна, и в голосе её было столько убеждённости, столько вековой народной мудрости, что хотелось смеяться. — Все женщины терпят. И я терпела. Муж мой, царство ему небесное, и гулял, и выпивал — и ничего, семью сохранили. Дети выросли. Костенька вон какой вырос!
Жанна посмотрела на неё. Подумала: да, вырос. Именно такой.
— Антонина Ивановна, — сказала она ровно. — Я слышу вас.
Свекровь приняла это за согласие. Удовлетворённо кивнула, поднялась, одёрнула кофту.
— Вот и хорошо. А то Костя говорит — она у меня какая-то закрытая стала. Нехорошо это, нехорошо. Мужу надо открываться, разговаривать, интересоваться его жизнью.
Его жизнью. Жанна почти улыбнулась. Его жизнь — это Вика с сердечком в мессенджере, бар на Лесной улице, где Костя «задерживался после совещаний», и привычка приходить домой и сразу включать телевизор на такую громкость, что думать было невозможно. Будто специально — чтобы не думалось. Ни ей, ни ему.
Антонина Ивановна уехала около полудня — так же внезапно, как появилась. Жанна закрыла за ней дверь, прислонилась спиной к холодной поверхности и просто постояла так секунд тридцать.
Потом взяла сумку. Проверила, на месте ли блокнот. Оделась.
Борис Аркадьевич просил её зайти к нотариусу — надо было заверить копии нескольких документов, которые она собрала за последние недели. Выписки, справки, кое-что из семейного архива. Нотариальная контора была на Чехова, минут двадцать пешком.
Жанна шла по улице и думала о том, что три года — это много. Это очень много. Но иногда именно столько времени нужно, чтобы понять: терпение — это не добродетель. Это просто привычка. И от привычек можно избавиться.
У нотариуса было тихо и пахло бумагой и старой мебелью. Сидела очередь — пожилой мужчина с папкой, молодая пара, явно нервничающая. Жанна взяла талон и присела у окна.
Достала телефон. Написала тёте Зое: «Еду к нотариусу. Всё идёт по плану».
Тётя Зоя ответила быстро: «Умница. Держись. Я вечером позвоню».
Жанна убрала телефон. Посмотрела в окно на улицу — там шли люди, ехали машины, кто-то смеялся на остановке. Обычная жизнь. Обычный город. И где-то там, в баре на Лесной или прямо сейчас в офисе, сидел Костя — и понятия не имел, что у его жены есть адвокат, блокнот с записями и абсолютно чёткое понимание того, что будет дальше.
Это было странное чувство — знать что-то важное, что другой человек ещё не знает. Немного страшно. И — если честно — немного приятно.
Вызвали следующего.
Жанна встала и пошла к окошку.
Костя пришёл домой в восемь вечера — что само по себе было событием. Обычно раньше десяти не появлялся. Жанна как раз разбирала пакет из супермаркета, расставляла по полкам холодильника йогурты и зелень, когда в замке повернулся ключ.
Она не обернулась сразу. Продолжала расставлять йогурты.
— Есть что поесть? — спросил Костя с порога.
— В кастрюле, — сказала Жанна. — Картошка с мясом.
Он прошёл на кухню, заглянул в кастрюлю, поморщился — как будто ожидал чего-то другого, хотя никогда не говорил, чего именно. Это была его любимая манера: молча демонстрировать недовольство, чтобы потом сказать «я же ничего не сказал». Высший пилотаж пассивной агрессии.
Сел. Достал телефон. Ел и смотрел в экран.
Жанна убрала пакет, вытерла руки и тоже села за стол — напротив. Костя поднял взгляд, удивлённо, словно не ожидал, что она составит ему компанию на кухне в её собственной квартире.
— Чего? — спросил он.
— Ничего, — ответила Жанна. — Сижу.
Он пожал плечами и снова уставился в телефон. Экран был повёрнут так, чтобы она не видела. Отработанный жест, автоматический.
Жанна смотрела на него и думала — вот он, Костя Брагин. Тридцать четыре года. Широкие плечи, тёмные волосы, которые она когда-то любила трогать. Умеет улыбаться так, что незнакомые женщины оглядываются. Умеет говорить тосты на чужих свадьбах — красиво, с чувством. А дома — вот это. Телефон, поморщился на картошку, «чего» вместо «привет».
На следующее утро позвонила Антонина Ивановна.
— Жанна, — начала она без предисловий, — мне Костя рассказал, что ты вчера весь вечер сидела с кислым лицом. Ты вообще понимаешь, что мужу нужна поддержка? Он работает, устаёт. А ты что делаешь?
Жанна стояла у окна с кружкой кофе и молчала, пока свекровь говорила. За окном ехал трамвай, медленно и основательно, как будто ему было всё равно, куда и зачем.
— Антонина Ивановна, я работаю дизайнером, веду три проекта, и вчера, между прочим, сдала макет клиенту, — сказала Жанна наконец, спокойно. — Это просто для информации.
— Ой, да что там твоя работа, — отмахнулась свекровь. — Картиночки рисуешь. Это не считается. Вот у Кости — настоящая работа, ответственность, люди в подчинении.
Картиночки. Жанна отпила кофе.
Три проекта, дедлайны, клиенты, которые меняют техзадание в последний момент, — это картиночки. А Костя, который пьёт с коллегами в баре на Лесной и пишет Вике «скоро буду» — это настоящая работа. Понятно.
— Я услышала вас, — сказала Жанна и завершила звонок.
Антонина Ивановна перезвонила через минуту. Жанна не взяла трубку. Потом ещё раз. Жанна поставила телефон на беззвучный.
В обед она поехала на встречу с клиентом — дизайн-студия на Покровке, хороший заказ, приличные деньги. Пока ждала лифт в бизнес-центре, написала тёте Зое: «Сегодня снова звонила. Костя ей жалуется».
Ответ пришёл быстро: «Пусть жалуется. Ты своё дело делай. Борис Аркадьевич завтра готов встретиться».
Завтра — значит, завтра. Жанна убрала телефон и зашла в лифт.
Вечером Костя пришёл поздно. На этот раз — без предупреждения, и вид у него был такой, словно он заранее готовился к разговору. Жанна сидела в комнате с ноутбуком, заканчивала правки по макету.
— Ты маме не отвечаешь? — сказал он с порога. Не поздоровался.
— Я была на встрече, потом работала.
— Она волнуется.
— Антонина Ивановна здорова, насколько я понимаю?
Костя посмотрел на неё с таким выражением, словно она сказала что-то совершенно возмутительное.
— Ты вообще охамела? Это моя мать.
— Я знаю, — сказала Жанна ровно. — Костя, я закрою задачу и ложусь спать. Поешь — там в холодильнике всё есть.
Он ждал другого. Ждал, что она начнёт оправдываться, или молчать виновато, или, наоборот, скандалить — тогда можно было бы хлопнуть дверью и уехать. К Вике, надо понимать. Но она просто смотрела на него спокойно и ждала, когда он выйдет из комнаты.
Он вышел. Хлопнул дверью всё равно — просто так, для порядка.
На следующий день Антонина Ивановна приехала снова. Теперь уже вместе с каким-то свёртком — внутри оказалась скатерть, старая, с вышивкой. Свекровь торжественно положила её на стол.
— Это ещё бабушки Костиной. Передаю в семью, — объявила она.
Жанна посмотрела на скатерть. Подумала о том, что через некоторое время этот стол будет делиться. Имущество, нажитое в браке. Борис Аркадьевич объяснял чётко.
— Спасибо, — сказала она вслух.
Антонина Ивановна уселась, как будто собиралась остаться надолго. Оглядела квартиру, поправила вазу на полке — зачем-то, просто потому что могла.
— Жанна, я хочу тебе сказать кое-что важное. Я вижу, что между вами что-то не так. И я понимаю — ты устаёшь, нервничаешь. Но ты должна терпеть. Все женщины терпят. Вот я терпела — и нормально. И семья была, и дом, и всё.
— А если не хочется терпеть? — спросила Жанна. Просто так спросила, негромко.
Антонина Ивановна посмотрела на неё с таким изумлением, словно невестка спросила, как долететь до Луны на велосипеде.
— Что значит «не хочется»? Хотеть — не хотеть! Семья — это труд. Это не кино, понимаешь? Это каждый день. Притираешься, приспосабливаешься — и живёшь.
Жанна кивнула. Притираешься, приспосабливаешься. Три года притиралась. Трёх лет хватит.
Когда свекровь ушла, Жанна оделась и вышла из дома. Прошла пешком до набережной — просто чтобы подышать, собраться с мыслями. Постояла у воды. Достала телефон, открыла папку с документами в облаке — там лежало всё, что она собрала за последние недели. Аккуратно, методично, по совету Бориса Аркадьевича.
Завтра в три часа дня — встреча с адвокатом. Финальная, как он сказал. После неё можно будет двигаться дальше.
Жанна убрала телефон. Посмотрела на воду.
Костя, скорее всего, сейчас у Вики. Антонина Ивановна дома смотрит сериал и уверена, что всё под контролем. Что невестка услышала, поняла, будет терпеть.
Ни тот, ни другая не знали, что терпеть осталось совсем недолго.
Борис Аркадьевич встретил её ровно в три. Кабинет у него был небольшой, но обустроенный с каким-то особым спокойствием — полки с папками, стол без лишних вещей, окно на тихий двор. Никакой суеты. Жанна каждый раз немного выдыхала, входя сюда.
— Итак, — сказал он, открывая папку. — Всё готово. Можем подавать.
Жанна кивнула.
— Вас что-то останавливает?
Она подумала секунду. Честно.
— Нет, — сказала она. — Ничего.
Заявление подали в конце апреля. Костя узнал об этом не от неё — повестка пришла ему на работу, потому что дома он бывал непредсказуемо. Жанна потом представляла его лицо в тот момент — как он держит конверт и не понимает, что происходит. Как перечитывает. Как до него доходит.
Он позвонил сразу.
— Ты что, серьёзно? — только и спросил он.
— Серьёзно, — сказала Жанна.
Долгая пауза. Потом:
— Мама знает?
— Это не её дело.
Он повесил трубку. Перезвонил через десять минут — уже другим тоном, тем самым, который Жанна помнила с первых лет. Мягким, почти виноватым. Умел включать его, когда нужно было.
— Жан, давай поговорим. Нормально, без этого всего. Приеду вечером.
— Борис Аркадьевич сказал, что все вопросы теперь через него, — ответила она. — Вот его номер.
И продиктовала. И больше не взяла трубку.
Антонина Ивановна объявилась на следующий день — примчалась, как будто горело. Жанна открыла дверь и молча посторонилась, пропуская её внутрь. Свекровь влетела в коридор, огляделась, словно искала следы катастрофы.
— Что ты натворила! — выдохнула она. — Ты понимаешь, что ты натворила? Развод! Позор! Костя убит просто, убит!
— Антонина Ивановна, — сказала Жанна спокойно, — я вас очень прошу. Говорите с адвокатом. Вот номер, я уже Косте передала.
— Какой адвокат! Ты с ума сошла?
— Нет, — сказала Жанна. — Я как раз в порядке.
Свекровь смотрела на неё и, кажется, только сейчас по-настоящему видела эту женщину, прожившую рядом с её сыном три года. Не ту, которая молча протирала столешницу. Не ту, которая кивала и терпела. Эту — с прямой спиной и ровным взглядом.
— Ты всегда была сама не своя, — сказала Антонина Ивановна тихо, почти себе. — С самого начала. Чужая.
— Возможно, — согласилась Жанна. — До свидания.
Развод оформили за три месяца. Квартиру разменяли. Машины не было, совместных кредитов, к счастью, тоже. Борис Аркадьевич вёл всё чисто и без лишних нервов. На последней встрече пожал Жанне руку и сказал: «Вы держались молодцом. Удачи вам».
Тётя Зоя забрала её на выходные к себе — жила она в Подмосковье, в небольшом доме с садом и двумя котами. Кормила Жанну нормальной едой, не лезла с разговорами, только иногда говорила что-то вроде: «Вот увидишь, через год ты себя не узнаешь».
Жанна тогда не верила. Просто сидела в саду и смотрела, как один из котов гоняет по траве пустую пластиковую крышку. Думала — вот и вся жизнь, в общем. Гоняешь крышку, пока не поймёшь, что незачем.
Через год она себя не узнала. Тётя Зоя оказалась права.
Сняла квартиру в центре — небольшую, с высокими потолками и окном, из которого виднелась крыша соседнего дома и кусочек неба. Взяла нового клиента — крупное архитектурное бюро, серьёзный проект, совсем другой уровень. Записалась на керамику, потому что давно хотела, но Костя считал это «бессмысленной тратой времени и денег». Ходила по субботам — мяла глину, слушала, как инструктор объясняет что-то про центровку, и думала, что это немного похоже на всю её нынешнюю жизнь. Ищешь центр. Находишь.
Тимура она встретила случайно — как обычно и бывает с тем, что потом оказывается важным.
Это было в архитектурном бюро, на совещании по проекту. Он сидел напротив — высокий, немного рассеянный, с карандашом за ухом и привычкой смотреть чуть в сторону, когда думал. Архитектор. Вёл тот самый проект, для которого Жанна делала визуальную концепцию.
Они поспорили прямо на совещании — он считал, что палитра слишком смелая для заказчика, она считала, что именно это и нужно. Спорили профессионально, без лишних эмоций, но с азартом. Заказчик в итоге выбрал её вариант. Тимур после совещания подошёл и сказал, усмехнувшись:
— Ладно, вы были правы. Но в следующий раз я буду готов лучше.
Жанна посмотрела на него.
— Договорились, — сказала она.
Следующего раза ждать долго не пришлось — проект был большой, встречи частые. Они стали пить кофе после совещаний — сначала как коллеги, потом просто так. Он рассказывал про свои проекты, она — про керамику, он удивлялся и просил показать. Она принесла однажды маленькую вазу — неровную, но живую, с интересной фактурой. Он долго держал её в руках.
— Это здорово, — сказал он серьёзно. — Вы понимаете про форму.
— Вы тоже, — ответила она. — Поэтому мы и спорим нормально.
Первый раз они пошли куда-то вместе не по работе — в небольшой джазовый клуб на Никольской, случайно, потому что оба оказались в том районе в пятницу вечером. Сидели, слушали, почти не разговаривали. Жанна думала — вот странно. Молчать с человеком и чувствовать, что всё в порядке.
С Костей молчание всегда было тяжёлым. Как задержанное дыхание.
Здесь — нет.
Тимур проводил её до дома. На прощание сказал:
— Можно я напишу?
— Можно, — сказала Жанна.
Написал в тот же вечер. Просто: «Хорошо посидели. Спасибо».
Она улыбнулась в экран — так, как не улыбалась, наверное, очень давно. Написала в ответ: «Да. Хорошо».
Тётя Зоя, услышав про Тимура при очередном созвоне, только сказала: «Ну вот видишь». И больше ничего — она умела не переусердствовать.
Антонина Ивановна иногда писала Жанне — странно, но писала. То поздравление с праздником пришлёт, то какую-то статью перешлёт про здоровье. Жанна отвечала коротко и вежливо. Зла не держала. Просто та женщина жила в своём мире с его правилами, и этот мир был настолько другим, что злиться на него — всё равно что злиться на прошлогодний календарь.
Костя, говорят, с Викой в итоге не остался. Тётя Зоя случайно узнала через общих знакомых. Жанна выслушала это и поняла, что ей совершенно всё равно. Не в обиду, не в радость — просто мимо.
Однажды вечером она сидела у своего окна с высокими потолками, смотрела на крышу соседнего дома и кусочек вечернего неба. На столе стояла та самая неровная ваза с керамики, а в ней — три ветки, которые Тимур принёс в прошлую субботу, просто так, по дороге с рынка.
Жанна подумала — три года назад она стояла в этом же городе и не узнавала себя. А сейчас — узнаёт. Вот это, наверное, и есть ответ на вопрос, который она так долго не решалась задать вслух.
Телефон мигнул. Тимур написал: «Завтра свободна? Хочу показать один объект. И потом — кофе».
Жанна написала в ответ: «Свободна».
И положила телефон на стол. И посмотрела на вазу. И подумала — всё правильно. Всё так, как надо.
Наконец-то.