Признаюсь, мне нравится «Анна Каренина» 1997 года с Софи Марсо и Шоном Бином. Но при всей моей приязни не могу не признать, что конкретно та экранизация получилась куда более романтизированной, чем сам роман Толстого, и именно из-за этой романтизации фильм потерял немало важных смысловых составляющих книги. Фильм с Кирой Найтли 2012 года намного более приземленный, в какой-то мере отрезвляющий и жестокий, как и сама жестокая правда произведения Льва Николаевича. И в то же время, словно для контраста с этой жестокостью, он просто феерично красиво снят с очень интересными художественными ходами и приемами.
Даже местами чересчур красиво на мой мрачновато-скептический вкус – давно считаю, что брать Джуда Лоу на всякие такие неоднозначные роли вроде Каренина нужно запретить законодательно. Ну положа руку на сердце, какая жена, даже самая молоденькая и скучающая, такому мужу решила бы изменить? К тому же Каренин-Лоу не просто совсем не старый и очень красивый – он еще и по-настоящему добрый, и любит Анну по-настоящему, и готов много от чего отказаться, много чем пожертвовать ради этой любви.
У Толстого, как мне помнится, он был намного более неприятным, жестким, самолюбивым и мстительным, куда более ригидным и патриархальным, чем невероятно прогрессивный по тем временам Джуд. Это, пожалуй, самый главный недостаток фильма, а во всем остальном он, как я уже написала, очень правдив, откровенен и жесток.
Во-вторых, Вронский Аарона Тейлора-Джонсона – точно такой же легкомысленный и незрелый, как в литературном первоисточнике, совсем не яростный, бешеный и при этом искренне глубоко страдающий Шон Бин. Нет, конечно, здесь Вронский тоже сильно страдает и переживает – но, скажем прямо, к настоящей взрослой жизни со всей ее ответственностью за собственные поступки он, точно так же как у Толстого, совсем не готов.
Говорят, роль Вронского предлагали Роберту Паттинсону, но думаю, хорошо, что у него не получилось – он, как и Бин, перетянул бы большую часть одеяла на себя и получился бы намного жестче и брутальнее. Тейлор-Джонсон же – пусть и любящий, но все же растерянный, довольно эгоистичный и не очень готовый к ответственности мальчик, то есть, персонаж, качества которого и повлияли на движение к финальной трагедии героини в романе.
Пара Левин-Донал Глисон и Кити-Алисия Викандер показалась очень органичной и такой – по-настоящему толстовской, что ли. Вот эту его центральную идею спокойного, мудрого, тихого, созидательного счастья, противопоставленного бурным, ярким, но разрушающим страстям получилось, на мой взгляд, хорошо донести. И контраст с напыщенным, лицемерным, испорченным столичным «светом» вышел сильным и безапелляционным – с Толстовым не поспоришь, вот и создатели фильма не стали.
Кира Найтли тут тоже на своем месте – удивительно, конечно, как с ее довольно современной внешностью ей неизменно удаются роли из XIX века. Вообще то, с каким изяществом, естественностью и мастерством британские актеры играют русских аристократов, меня всегда поражает. Как будто этот тысячелетний островной аристократизм так консервируется, так закрепляется на генном уровне, что легко всплывает наверх и проявляется по первому требованию. К сожалению, у наших российских актеров, особенно современных, этого природного аристократизма уже давно нет, хоть и трудно в этом винить их самих.
Кира, конечно, не Софи Марсо – намного более уверенная в себе, пылкая, решительная и убедительная в своих страстях. Но при этом все же – всего лишь женщина, заточенная в плен условностей и всеобщего светского лицемерия, не имеющая никакого права выбора и возможности самостоятельно строить свою жизнь. То есть, возможно, этот образ Анны Карениной получился более профеминистичным, чем у самого Льва Николаевича. Но ведь и он, подозреваю, знал, что писал, поэтому и профеминистичность тоже вполне естественным образом выпочковывается из толстовской этики.
Прием смены театральных декораций в фильме, за который его немного критиковали, мне показался довольно удачным – как минимум, для тех, кто не имеет возможности, да и не хочет, по каким-то своим причинам, организовывать съемки в Москве и Петербурге. Условность и «театральность» происходящего лишь подчеркивает его дикость и ненормальность по нашим, современным меркам, да и по меркам Толстого, что уж там говорить.
Заточение живой героини в тисках не ею отрегламентированной реальности – само по себе достойная основа для человеческой драмы. Были ли из этой драмы другие выходы, кроме выхода в чудовищную трагедию? Разумеется, были – просто Анне Карениной они не подходили.