Витя стоял у окна кухни, нервно потирая ладони о штанины домашних брюк. Он не смотрел на меня, и по его напряжённой спине я сразу поняла: сейчас будет тяжёлый разговор.
— Дорогая, прости, но нам придётся пожить на твою зарплату. Некоторое время...
Я даже не вздрогнула. Я ждала чего-то подобного. Своего Витю я знала как облупленного — все двадцать пять лет нашей совместной жизни он был человеком редкой порядочности. Знаете, когда мы в молодости мечтаем о мужьях, мы всегда рисуем себе образ честного, благородного рыцаря. Вот я себе такого и нашла. На свою голову. Потому что благородство в книжках выглядит красиво, а в жизни оно часто оборачивается тем, что твои личные интересы задвигаются в самый дальний угол.
— Я понимаю, Вить. Это из-за отца?
Он тяжело вздохнул и сел на табурет.
— Да. Отцу совсем плохо. Ноги почти не ходят, путается в днях... Оставлять его одного в квартире — преступление. Я решил переехать к нему. Уволюсь, оформлю уход.
Внутри меня что-то кольнуло. Нет, я не была злой или жадной, но это «благородство» мужа всегда имело один и тот же горький привкус. Сколько раз Витя рассказывал мне истории из своего детства! Слушала и диву давалась. Его отец, Семён Петрович, был человеком старой закалки, суровым и, честно говоря, несправедливым. В той семье всегда было чёткое разделение: сыну Витьке — подзатыльники за любую провинность, отборный мат за четвёрку в дневнике и бесконечные нравоучения. А младшей дочке, Яночке, — всё самое лучшее. Шоколадные конфеты «Мишка косолапый» втихую от брата, новые платьица, поцелуи в макушку.
Витя рассказывал об этом с какой-то странной улыбкой, будто так и должно быть.
— Ну, я же мальчик, — пожимал он плечами, когда я возмущалась. — С меня и спрос больше. А она девочка. Принцесса.
Меня это всегда злило. У меня тоже есть старший брат, Колька. И в детстве мне прилетало за разбитые коленки и порванные колготки ничуть не меньше, чем ему за прогулянную математику. Никто не делал скидку на то, что «она же девочка». Но у Вити в голове жили свои, выдрессированные отцовским ремнём, тараканы.
— А мы потянем, Вить? — спросила я, присаживаясь напротив.
— А чего же не потянем? — он поднял на меня свои честные глаза. — Если что, у меня сбережения есть.
— Это те, на которые ты машину хотел менять?
Витя отмахнулся, будто речь шла о покупке пачки сигарет, а не о мечте последних пяти лет.
— Да зачем её менять? Она ещё о-го-го у нас! Подшаманю немного в гараже, ещё лет пять побегает.
Я только вздохнула. Ещё пару месяцев назад он пел совершенно другую песню.
— А что, если сиделку нанять? — я сделала последнюю попытку.
Витя даже поморщился.
— Маш, ну ты же знаешь моего отца. Какая сиделка? Он её через два часа палкой из дома выгонит. Ни одна посторонняя женщина его характер не выдержит. Он и так на всех волком смотрит, а тут чужой человек в доме... Нет, только сам.
— Ну смотри, дело твоё. Вот только напомнить хочу, что ты у отца не единственный ребёнок. Янка где? Почему она не может хотя бы через день заходить?
Витя привычно заступился за сестру:
— Ты же знаешь, Янке всё время некогда. У неё там вечно какие-то проекты, личная жизнь сложная, то одно, то другое... Тем более, я старший. На мне ответственность. А еще... — он запнулся и тише добавил: — Я маме обещал. Перед самым её уходом. Обещал, что не брошу отца.
С этим аргументом я спорить не могла. Мама Вити, Анна Ивановна, была святым человеком. Удивительно, как такая мягкая, светлая женщина могла прожить всю жизнь с таким грозовым облаком, как Семён Петрович. Она была мне как родная мать. Мы часами могли с ней секретничать на кухне, она всегда была на моей стороне, даже когда мы с Витей ссорились. Когда два года назад её не стало, я рыдала так, будто потеряла часть собственной души. И для Вити её слово было законом.
— Ну, раз маме обещал, тогда иди, — тихо сказала я.
И он пошёл. Собрал небольшую сумку с самыми необходимыми вещами, обнял меня на пороге и уехал на другой конец города, в старую сталинку своего отца.
Дома стало непривычно тихо. Дети с нами уже давно не жили. Старший наш, Дима, женился год назад. Младшая, Ярослава, уехала учиться в другой город. Студентка, вся в зачётах и конспектах. Так что осталась я в нашей трёхкомнатной квартире совсем одна.
Первое время было странно. Готовить на одного — целая наука: то супа сварю целую кастрюлю по привычке, то хлеба куплю лишнего. Тишина по вечерам сначала давила на уши, а потом я даже привыкла. Телевизор включать не хотелось, я всё больше читала или просто сидела в сумерках, думая о своём.
Витя звонил каждый вечер. Голос у него был уставший.
— Как он? — спрашивала я.
— Ворчит, Маш. Сегодня кашу есть отказался, тарелку чуть в стену не запустил. Но ничего, под вечер успокоился, даже телевизор вместе посмотрели.
Иногда, пару раз в неделю, я заезжала к ним после работы. Квартира Семёна Петровича всегда производила на меня гнетущее впечатление. Высокие потолки, тяжелые дубовые шкафы, забитые старыми книгами и каким-то хламом, вечный запах лекарств и старой пыли. Окна там выходили во двор-колодец, и солнце почти никогда не заглядывало в комнаты.
Семён Петрович и вправду сильно сдал. Раньше он казался мне огромным, просто монументальным. Бывший начальник цеха, он привык отдавать команды громовым голосом, а его тяжелый взгляд заставлял подчиненных втягивать головы в плечи. А тут... За полгода он буквально высох. Стал похож на старый гриб-дождевик: кожа пожелтела и натянулась на скулах, плечи опустились, спина согнулась дугой. Старость никого не щадит.
Мы сидели на узкой кухне Семёна Петровича. Витя только что уложил отца и теперь жадно пил остывший чай, глядя в одну точку.
— Как вообще дела? — спросила я, стараясь говорить тише. — Совсем он тебя измотал?
Витя поставил кружку на стол и потёр переносицу.
— Да нормально всё, Маш. Даже, знаешь, полегче стало. Отец поначалу всё бурчал, а теперь как шёлковый стал. Тем более Янка почти каждый вечер заходит к нему.
— Янка? Приходит? — я во все глаза уставилась на мужа. — Они же не общались лет десять!
Витя пожал плечами.
— Ну, как не общались... Она просто не приезжала. Вся в делах... Ты же её знаешь! А сейчас, видимо, что-то переключилось в человеке. Закроются в комнате, сидят с полчаса, шушукаются о чём-то, потом она уходит. Мне даже радостно — хоть поговорит старик с дочкой напоследок.
Я ухмыльнулась, чувствуя, как внутри нарастает нехорошее предчувствие. Яна была из тех людей, кто просто так даже «здравствуй» не скажет.
— Ага, переключилось, — я подалась вперёд. — Жаба её внутренняя переключилась, Вить. Понимает она, сколько квартира эта в центре сейчас стоит. И понимает, что батя ваш в таком состоянии может её на тебя одного оставить — ты же за ним горшки выносишь, а не она.
Витя посмотрел на меня с осуждением.
— Маш, ну что ты такое говоришь? Это как так — на одного? Детей-то двое у отца. Значит, и наследство на двоих. Всё по справедливости будет, по закону. Нам чужого не надо.
— Это ты так говоришь, — я покачала головой. — Потому что ты по совести меряешь. А она-то по-другому всё видит.
— Думаешь?
— Мне не веришь? Послушай, о чём они там шушукаются вечерами.
— Да брось! Неудобно как-то. Подслушивать... Маш, я не буду.
Не будет. Я его знала — точно не будет. Для него это было выше его сил. А для меня в тот момент выше сил было позволить этой вертихвостке обвести моего мужа вокруг пальца.
— Тогда я подслушаю, — решительно заявила я. — Когда она приезжает снова?
— Да чёрт её знает. Завтра может припереться.
— Вот завтра всё и узнаем. Ты только дай знать, когда она заявится.