— Совсем мозги отшибло?! — Геннадий влетел в прихожую с таким видом, будто за ним гналась стая волков. — Ты вообще соображаешь, что происходит?!
Вероника не обернулась. Она стояла перед зеркалом и застёгивала серьгу — маленькую, золотую, с бирюзой. Движения спокойные, почти медитативные. Только в глазах — что-то такое, что опытный человек сразу бы заметил и отступил.
Геннадий опытным человеком не был.
— Мама звонила! — продолжал он, сбрасывая пиджак прямо на пол. — Говорит, ты ей машину не отдаёшь. Мы же договорились — она берёт «Сузуки» на лето, ей надо на дачу ездить!
— Мы договорились? — Вероника повернулась наконец. — Это интересно. Расскажи мне про наш договор.
— Ну не придирайся к словам. Я сказал тебе на прошлой неделе — уступи маме машину. Нормальная просьба, между прочим. Она пожилой человек, ей тяжело на электричках.
Нормальная просьба. Вероника мысленно усмехнулась. За восемь лет совместной жизни она научилась распознавать эти «нормальные просьбы». Они всегда начинались с невинного «я сказал» и заканчивались чем-то, что касалось только её — её машины, её отпуска, её планов, её жизни.
— Геннадий, — произнесла она ровно, — я продала машину.
Пауза. Долгая. Он смотрел на неё так, будто она только что сообщила ему о высадке инопланетян на Красной площади.
— Что?
— Три недели назад. На «Авито». Хорошая цена вышла, кстати. Почти как новая стоила.
Он всё ещё не двигался. Стоял посреди прихожей — крупный, в мятой рубашке, с галстуком набок — и переваривал информацию.
— Ты продала... нашу машину.
— Мою машину, — поправила Вероника. — Она была оформлена на меня. Куплена на деньги моей мамы, к слову. Не твоей.
Вот тут его и прорвало.
Он говорил громко, активно жестикулировал, несколько раз прошёлся по прихожей туда-обратно — три шага вперёд, три шага назад, как зверь в клетке. Вероника слушала. Не перебивала. Просто стояла и смотрела на него с тем выражением лица, которое он всегда принимал за покорность, а на самом деле было совсем другим.
Это было лицо человека, который уже всё решил.
— ...и как мы теперь вообще будем жить?! — закончил он. — Ты хоть понимаешь, что натворила?
— Понимаю, — сказала она. — И ещё кое-что понимаю. Билеты куплены. На послезавтра.
— Какие билеты?
— Авиабилеты. Я и Светланка летим в Тбилиси. На три недели.
Геннадий открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Ты шутишь.
— Нет.
Светланка — их дочь, пятнадцать лет, с отцовскими бровями и материнским упрямством — в этот момент сидела в своей комнате с наушниками и делала вид, что ничего не слышит. Хотя слышала всё. Стены в квартире были такие, что соседи через два этажа могли слышать, когда папа «разговаривал» с мамой.
Она уже знала про Тбилиси. Мама рассказала ей ещё месяц назад — тихо, за чаем, пока папа был на работе. «Только никому, хорошо?» Светланка кивнула. Она умела хранить секреты. Особенно мамины.
В прихожей скандал продолжался. Но Вероника уже не слушала мужа по-настоящему — она думала о другом. О том разговоре, который произошёл две недели назад в кафе на Покровке, куда она добралась на метро, потому что машина к тому времени уже была продана.
За столиком у окна её ждала женщина лет пятидесяти пяти — Элеонора Витальевна, адвокат, которую Веронике порекомендовала коллега по работе, понизив голос так, будто речь шла о подпольной явке. «Она специализируется на разделе имущества. И она очень хорошая.»
Элеонора Витальевна оказалась невысокой, стриженой почти под мальчика, в очках с толстой роговой оправой. Говорила она быстро, без лишних слов, и смотрела на Веронику так, будто видела её насквозь.
— Значит, квартира — совместно нажитая, — констатировала она, листая бумаги. — Бизнес мужа зарегистрирован три года назад, в браке. Это существенно. Вклад на имя дочери — ваши деньги?
— Мои. С премий копила.
— Хорошо. — Элеонора Витальевна что-то пометила. — Теперь про свекровь. Вы понимаете, что если она начнёт претендовать на долю в квартире через сына, это может усложнить процесс?
Вероника понимала. Свекровь — Агриппина Семёновна, семьдесят два года, железная воля и совершенно конкретные взгляды на то, кому в этой семье принадлежат деньги и решения — была отдельной историей. Историей долгой и неприятной.
Именно Агриппина Семёновна три года назад убедила сына не подписывать согласие на Вероникину поездку в командировку в Дубай. «Там много мужчин, нечего там делать замужней женщине.» Именно она посоветовала Геннадию «поставить жену на место» после того, как Вероника получила повышение и стала зарабатывать больше мужа. Именно она каждый Новый год дарила невестке фартуки и разделочные доски.
И именно она, судя по всему, решила прибрать к рукам «Сузуки».
Только машины больше не было.
— Куда ты вообще собралась?! — Геннадий наконец нашёл нужные слова. — Там сейчас... там всё дорого! На какие деньги?!
— На свои, — ответила Вероника просто. — Геннадий, я не прошу разрешения.
Это предложение прозвучало тихо. Почти буднично. Но именно оно заставило его замолчать — по-настоящему, не для паузы между криками, а по-настоящему.
Потому что раньше она никогда так не говорила.
Он смотрел на жену и пытался понять: когда именно что-то изменилось? Когда эта спокойная, немного замкнутая женщина, которая восемь лет варила кофе по утрам и терпеливо слушала его маму, стала... вот такой? С прямой спиной и холодными глазами?
Вероника взяла с полочки у зеркала помаду. Провела по губам. Посмотрела на своё отражение — и в этом взгляде была не злость, не торжество, а что-то гораздо более сложное. Что-то, что копилось годами, слой за слоем, как осадок на дне старой чашки.
— Поужинай сам, — сказала она. — Я иду на встречу.
— С кем?!
Но она уже надевала куртку. И в этом движении — точном, решительном — было что-то такое окончательное, что даже Геннадий это почувствовал.
Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась, плотно, с тихим щелчком замка.
На лестничной площадке Вероника достала телефон и написала сообщение: «Выхожу. Буду через двадцать минут.»
Ответ пришёл немедленно: «Жду. Столик заказан.»
Она убрала телефон в сумку и пошла к лифту.
За спиной — квартира, в которой что-то заканчивалось. Впереди — город, вечер, встреча. И ещё — послезавтра, самолёт, Тбилиси.
Но сначала нужно было поговорить с человеком, который знал об этой ситуации кое-что важное. Что-то, о чём Вероника пока не говорила даже Элеоноре Витальевне.
Что-то, что касалось не её. А Геннадия.
И его матери.
И одного очень интересного документа, который случайно обнаружился в ящике письменного стола три месяца назад — в тот самый день, когда Вероника искала степлер.
Ресторан назывался «Параллели» — небольшой, на два зала, с деревянными панелями на стенах и светом таким мягким, что казалось, будто время здесь течёт немного медленнее, чем снаружи. Вероника любила это место. Сюда не ходили люди из её окружения — слишком далеко от центра, слишком без пафоса.
За столиком у дальней стены её уже ждал Павел.
Сорок три года, высокий, с сединой на висках, которая появилась у него лет в тридцать пять и сделала его только интереснее. Они познакомились два года назад на профессиональной конференции по финансовому аудиту — Вероника работала финансовым директором в строительной компании, Павел возглавлял независимое аудиторское бюро. Разговорились случайно, в перерыве, у кофе-машины. Потом оказалось, что им есть о чём говорить ещё. И ещё. И ещё.
Ничего лишнего между ними не было — Вероника это понимала чётко, и он понимал тоже. Просто человек, рядом с которым можно думать вслух. Это, как выяснилось, большая редкость.
— Выглядишь как человек, который только что объявил войну, — сказал Павел, когда она села.
— Примерно так и есть. — Она сняла куртку, повесила на спинку стула. — Он устроил сцену из-за машины.
— Ожидаемо.
— Но я не за этим. — Вероника достала из сумки тонкую папку и положила на стол между ними. — Вот. Я наконец сделала копии.
Павел открыл папку. Несколько секунд смотрел молча — профессионально, без лишних эмоций. Потом поднял глаза.
— Ты понимаешь, что это такое?
— Понимаю. Именно поэтому я здесь.
Документ, который Вероника нашла в ящике стола три месяца назад, был договором займа. Геннадий брал деньги — большие, очень большие — у человека по имени Фёдор Константинович Балясин. Полтора года назад. Срок возврата — истёк четыре месяца назад.
Вероника знала это имя. Балясин был деловым партнёром свекрови — точнее, человеком, с которым Агриппина Семёновна вела какие-то дела ещё с девяностых. Что именно за дела — никто в семье не уточнял, и Вероника никогда не спрашивала. Не её территория, как давно дала понять свекровь.
Но теперь это стало её территорией. Поневоле.
— Сумма серьёзная, — сказал Павел. — Если он не вернул — Балясин имеет право подавать в суд. Это означает арест имущества. В том числе совместно нажитого.
— Квартира.
— Квартира, — подтвердил он. — Ты прописана, Светланка прописана. Это усложняет изъятие, но не делает его невозможным. Особенно если Геннадий успел что-то переоформить.
Вероника кивнула. Она уже думала об этом — ночами, пока муж спал рядом и не подозревал, что жена методично складывает картинку, кусочек за кусочком. Три месяца — это долго. Можно многое успеть.
— Элеонора Витальевна видела этот документ?
— Нет ещё. Покажу на следующей встрече, она в среду.
Павел закрыл папку, вернул ей.
— И ещё кое-что, — добавил он, понизив голос, хотя за соседними столиками никто не обращал на них внимания. — Я навёл справки по Балясину. Осторожно, через знакомых. Так вот — у него сейчас тоже не всё гладко. Налоговая проверка, причём не плановая. Говорят, кто-то написал заявление.
— Кто?
— Вот это интересный вопрос. — Павел чуть улыбнулся. — По слухам — бывший компаньон. Некто Всеволод Ряхин, с которым Балясин разошёлся два года назад не очень красиво.
Вероника медленно размешала кофе. Ряхин. Она не знала этого имени. Но чувствовала — знать придётся.
Пока мама сидела в ресторане на другом конце города, Светлана приняла решение.
Она вышла из комнаты — осторожно, как выходят, когда не хотят привлекать внимание, — и остановилась в дверях кухни. Отец сидел за столом. Перед ним стояла нетронутая кружка чая и лежал телефон экраном вниз. Он смотрел в одну точку — куда-то в район холодильника — и явно не видел ни холодильника, ни кухни вообще.
Светлана смотрела на него секунду, другую. Потом тихо сказала:
— Пап.
Он очнулся. Посмотрел на дочь — и она поразилась тому, как он выглядит. Не злым. Просто... растерянным. Как ребёнок, у которого забрали любимую игрушку и не объяснили за что.
— Ты есть хочешь? — спросила она.
— Не знаю.
Она открыла холодильник, достала контейнер с гречкой, которую мама сварила ещё утром. Поставила разогреваться. Всё молча. Отец следил за ней взглядом.
— Светлан, — произнёс он наконец. — Ты знала про Тбилиси?
Она помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ прозвучал правдоподобно.
— Мама говорила, что хочет съездить. Давно.
— Она тебя спросила? Хочешь ты или нет?
— Спросила. Я хочу.
Геннадий откинулся на спинку стула. Потёр лицо обеими руками — жест, который Светланка видела у него всегда, когда что-то шло не так, как он планировал.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Это не просто поездка. Это...
— Пап. — Она поставила перед ним тарелку. — Ешь.
Он посмотрел на гречку. На дочь. И почему-то замолчал.
Агриппина Семёновна позвонила в половину одиннадцатого — именно тогда, когда Вероника уже вернулась домой и закрылась в спальне. Свекровь не стала ждать утра. Она никогда не ждала.
— Вероника, — голос в трубке был такой, каким обычно читают приговоры. — Я хочу понять, что происходит. Геннадий мне позвонил. Он очень расстроен.
— Добрый вечер, Агриппина Семёновна.
— Какой добрый. Ты продала машину, которая должна была помочь мне. Это некрасиво.
Вероника устала. По-настоящему, физически. Но усталость была какая-то чистая — как бывает после тяжёлой, но честной работы.
— Машина была моей, — сказала она спокойно. — Я её продала. Это моё право.
— Право! — В голосе свекрови мелькнуло что-то острое. — Ты живёшь в этой семье восемь лет. Семья — это не права, это обязанности.
— Знаете, — ответила Вероника, — вот именно об этом я и думаю последнее время. Об обязанностях. И о том, у кого их больше всего в нашей семье.
Пауза. Агриппина Семёновна не ожидала такого тона. Раньше невестка всегда чуть мягчела в этом месте разговора — извинялась, объясняла, шла навстречу.
— Вероника, ты что-то задумала.
— Спокойной ночи, Агриппина Семёновна.
И она отключила звонок. Положила телефон на тумбочку. Закрыла глаза.
За стеной тихо двигался Геннадий — она слышала его шаги, слышала, как он остановился у двери спальни. Постоял. Не постучал.
Ушёл на диван.
Вероника открыла глаза и уставилась в потолок. До вылета оставалось чуть меньше двух суток. Элеонора Витальевна ждала в среду. Балясин существовал где-то в городе со своими проблемами и долговой распиской на имя её мужа. Ряхин — неизвестный пока человек — написал куда-то заявление.
Слишком много переменных. Но Вероника всю жизнь работала с цифрами и умела одно: не паниковать раньше времени.
Она закрыла глаза снова.
Надо выспаться. Завтра будет длинный день.
Утро началось со звонка, которого Вероника не ждала.
Номер незнакомый — московский, но не из её контактов. Она уставилась на экран секунду, потом всё-таки ответила.
— Вероника Андреевна? — мужской голос, спокойный, чуть с хрипотцой. — Меня зовут Всеволод Ряхин. Мне дал ваш номер Павел Игоревич. Надеюсь, вы не против.
Она медленно села на кровати. За стеной было тихо — Геннадий, судя по всему, уже ушёл на работу. Или просто ушёл.
— Слушаю вас, — сказала она.
— Я думаю, нам стоит встретиться. Сегодня, если возможно. У меня есть информация, которая вам будет интересна. Касается Фёдора Балясина и вашего мужа. Точнее — того, почему ваш муж взял эти деньги и куда они в итоге делись.
Вероника встала. Подошла к окну. Во дворе дворник мёл дорожку, голуби сидели на трансформаторной будке.
— В два часа вас устроит? — спросила она.
Ряхин оказался совсем не таким, каким она его представляла. Невысокий, плотный, лет пятидесяти, в простой серой куртке — он больше походил на учителя физики, чем на человека, который воевал с Балясиным через налоговую. Они встретились в маленьком кафе рядом с Чистыми прудами — его выбор, и выбор оказался удачным: шумно, много народу, никто ни на кого не обращает внимания.
— Я был партнёром Балясина семь лет, — начал Ряхин без предисловий. — Строительный бизнес, схемы с субподрядами, всё как обычно. Потом мы разошлись. Некрасиво, вы правы. Он забрал активы, я получил долги. Два года я собирал документы.
— И написали заявление.
— Написал. Но дело не в мести — поймите правильно. Дело в том, что Балясин использовал чужих людей. Оформлял займы через подставных, чтобы скрыть реальное движение денег. Ваш муж — один из таких людей. Он, возможно, даже не понял до конца, во что ввязался.
Вероника слушала и чувствовала, как внутри что-то холодеет — не от страха, а от понимания. Картинка складывалась. Геннадий, который никогда не был злодеем — просто слабым человеком с властной матерью и большими амбициями. Агриппина Семёновна, которая «познакомила» сына с нужными людьми. Балясин, который умел находить таких вот геннадиев.
— Деньги из займа — они ушли в бизнес мужа? — спросила она.
— Частично. Но большая часть — Балясину обратно, через другую цепочку. У вашего мужа на руках долг, которого по факту нет, но юридически он чистый и настоящий.
— То есть Геннадий должен человеку деньги за то, что помог этому человеку спрятать деньги.
— Именно.
Вероника отставила чашку.
— Почему вы мне это рассказываете?
Ряхин помолчал. Потом сказал — без пафоса, устало:
— Потому что Балясин через вашего мужа сейчас пытается переоформить часть активов. Квартира в вашем доме — соседний подъезд, восьмой этаж. Там прописана некая Галина Ноздрёва, которая является двоюродной племянницей Агриппины Семёновны. Это не совпадение.
Вероника смотрела на него.
— Они готовили коридор, — продолжал он. — Если вы начнёте делить имущество с мужем через суд, Балясин предъявит долг. Квартира уйдёт в залог. А там уже рядом окажется нужный человек, который её выкупит за бесценок.
— И квартира останется в семье. Только уже без меня.
— Аккуратно придумано, согласитесь.
Она согласилась. Мысленно. Вслух не сказала ничего.
Домой Вероника вернулась в пять. Геннадий был уже там — сидел на кухне с видом человека, который весь день репетировал важный разговор.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Надо, — согласилась она. Сняла куртку, повесила аккуратно. Села напротив.
Он начал издалека — про то, что погорячился вчера, про маму, которая «просто немного перегибает», про то, что он понимает: Вероника устала. Говорил долго, запинался, несколько раз начинал фразу заново. Она слушала.
Потом достала из сумки распечатанный договор займа — копию — и положила на стол между ними.
Геннадий посмотрел на бумагу. Побледнел.
— Где ты...
— В ящике твоего стола. Случайно. Три месяца назад.
Молчание. Долгое, тяжёлое. Он не спрашивал, знает ли она подробности — по её лицу было понятно: знает.
— Гена, — сказала Вероника тихо — не зло, не торжествующе, просто по имени, как давно не говорила. — Ты понимаешь, что они с тобой сделали? Твоя мать в том числе.
Он смотрел на договор. Потом поднял глаза — и она увидела в них что-то такое, чего давно не видела. Не злость, не защитную реакцию. Что-то живое и испуганное.
— Я думал, это просто формальность, — сказал он. — Балясин объяснил, что деньги вернутся через полгода, что это просто для документов...
— Они не вернутся, Гена. Никогда.
Он молчал.
— И квартиру они уже присматривают, — добавила она. — Там, в соседнем подъезде, живёт родственница твоей матери. Ты знал?
По его лицу было видно — не знал. И это, пожалуй, было единственное, что сейчас имело значение.
Вечером Вероника позвонила Элеоноре Витальевне и попросила срочную встречу — завтра утром, до вылета. «Приезжайте в девять,» — сказала адвокат без лишних вопросов. Хороший специалист чувствует, когда медлить нельзя.
Потом она зашла к Светланке. Дочь сидела на полу, вокруг — раскрытый чемодан, стопки вещей, наушники на шее.
— Мам, я не знаю, брать ли второй свитер. Там вроде тепло.
— Бери. Вечера прохладные.
Светланка покидала свитер в чемодан. Посмотрела на маму.
— Всё нормально?
— Всё нормально, — сказала Вероника. И впервые за долгое время это прозвучало правдой.
Она вышла в коридор. Геннадий стоял у окна в гостиной — спиной к ней, смотрел на улицу. На подоконнике лежал его телефон, и экран не светился: значит, матери он пока не звонил. Или уже решил, что не будет.
— Гена, — окликнула она. — Завтра в девять у меня встреча с адвокатом. Если хочешь — приходи. Это касается нас обоих.
Он обернулся. Долго смотрел на неё.
— Приду, — сказал наконец.
Она кивнула и пошла в спальню собирать чемодан. В послезавтра она верила твёрдо. В Тбилиси — тоже. А вот во всё остальное — пока только осторожно, по чуть-чуть, как учишься доверять человеку, который однажды уже подвёл, но, кажется, сам об этом не забыл.
Через два дня самолёт поднялся над городом, набрал высоту и лёг на курс на юг. Светлана прилипла к иллюминатору. Вероника смотрела прямо перед собой — на белый подголовник кресла, на пластиковый столик, на свои руки, спокойно лежащие на коленях.
Телефон перед взлётом она поставила в режим полёта. Последнее сообщение, которое пришло — от Агриппины Семёновны: «Нам надо серьёзно поговорить.»
Вероника прочитала. Убрала телефон.
Поговорим. Обязательно.
Но сначала — Тбилиси.
Тбилиси встретил их запахом свежего хлеба и гулом узких улочек.
Они жили в маленьком гостевом доме в Старом городе — с деревянными балконами, резными перилами и хозяйкой Нино, которая каждое утро ставила на стол сыр, зелень и кувшин с тархуном, не спрашивая, хотят гостьи или нет.
Светланка расцвела на третий день. Сначала молчала, фотографировала всё подряд, держалась рядом. Потом вдруг начала разговаривать — много, живо, с интересом, которого Вероника давно не слышала в её голосе. Они ходили пешком по Метехи, поднимались к крепости Нарикала, сидели в маленьких духанах, где хинкали подавали прямо в чугунках.
Геннадий писал раз в день. Коротко, без лишнего: «Был у адвоката. Всё сложно, но разбираемся.» Потом: «Мама звонила. Я не взял трубку.» И однажды — совсем коротко, без объяснений: «Прости.»
Вероника читала и не отвечала сразу. Давала себе время. Это новое ощущение — не торопиться — оказалось на удивление приятным.
На десятый день они со Светланкой сидели на балконе с чаем. Внизу шумела улица, где-то играла музыка.
— Мам, — сказала Светланка, глядя на черепичные крыши. — Мы вернёмся домой — и что?
— Не знаю, — ответила Вероника честно.
— Это страшно?
Вероника подумала.
— Нет. Страшно было раньше. Когда знала — и молчала.
Светланка кивнула. Помолчала. Потом тихо сказала:
— Я рада, что ты продала машину.
Вероника засмеялась — неожиданно для себя, легко, как давно не смеялась. Дочь засмеялась следом.
Где-то в городе вечерело. На балконе пахло чаем и немного — старым деревом и свободой, у которой, как выяснилось, есть совершенно конкретный запах.
И это было хорошее начало.