Валентине Громовой в 1941 году только минуло восемнадцать. Все окружающие считали её очень хорошенькой - ладная, светловолосая, глаза её карие смотрели по-доброму, с хитринкой. Когда она улыбалась, то на щеках её ямочки играли. Правда, вот она не считала себя красавицей из-за веснушек, которые терпеть не могла. Зато её мать, Акулина Ивановна, всегда говорила:
- Веснушки - это божья роса. Кто с ними родился, тот век счастливым проживет.
Девушка работала на ферме дояркой. Дело нехитрое, но тяжелое: нужно вставать затемно, таскать ведра с водой, задавать корм, чистить стойла. Зато коров она любила и каждую знала по имени: Зорька, Красуля, Ночка... Разговаривала с ними, а они мычали в ответ и тыкались влажными носами в ее руки. И всегда слушались и не рыпались, когда она подходила к ним с ведром и присаживалась сбоку, чтобы подоить.
В этом же небольшом, но дружном колхозе работали её брат Михаил и отец Семен Петрович. Были они трактористами и механиками. Но так, как трактор был всего один, то на нем работал Миша, а отец всё больше плотничал. Но, когда трактор ломался, то помогал Мише его чинить. С ними же непременно крутилась и Валя, и мать часто сердилась на неё - ну зачем девчонке знать, как что устроено в тракторе? И ведь всегда такой была - всегда рядом с отцом и братом крутилась, не то что их младшая, Зоя, пятилетняя девчушка, непоседа и хохотушка. Той как раз кукол подавай, да платьица красивые выпрашивает!
****
В то последнее мирное воскресенье, 22 июня, они всей семьей сидели за столом. Мать наварила картошки в мундире, поставила миску с солеными огурцами, а отец достал бутыль. Михаил собирался на гулянку, так как в соседнее село гармонист приехал и его девчонки ждали. Валентина надела новое ситцевое платье в горошек, перешитое из материнского, и крутилась перед зеркалом.
- Валюха, а пойдешь с нами? - подмигнул Михаил. - Глядишь, какого парня себе присмотришь.
- Отстань, - отмахнулась она.
- А что? Самое время. Восемнадцать годков - не шутка. Вон Нюрка Сизова на два года старше, а уже двойню нянчит.
- Ну и пусть нянчит, коли сама так рано замуж поспешила! - отрезала Валентина. - Почто мне пока такой хомут? Для себя еще пожить хочется.
Акулина Ивановна ахнула от удивления, услышав слова дочери, и руки к щекам прижала.
А отец усмехнулся, кивнул головой и, выпив стопку, затем закусив огурцом, произнес:
- Правильно, дочка. Не торопись. Успеешь еще в хомуте походить.
Мать перекрестилась на образ:
- Ой беда какая... Это ж с каких таких пор семья и дети хомутом стали? Ты чего же, отец, такие слова говоришь?
- А чего? Успеется еще ей замуж выйти.
Мать недовольно что-то проворчала про то, что слишком Семен балует дочь, и не к добру это, как бы потом поздно не было.
Михаил подмигнул сестре и та фыркнула, продолжая крутиться возле зеркала.
Они еще не знали, что через несколько часов с приездом человека из города в каждый дом этой деревеньки войдет страшное слово "война".
***
Повестки на Семена и Михаила пришли одновременно, уж шел разговор, что их в танковые войска отправят.
Валентина запомнила до мелочей запомнила то утро, когда отец с братом из дома уходили. Роса на траве блестит, словно слезы. Петухи орут на все село, будто чуют неладное, а мать мечется по избе, хватает то одно, то другое, руки трясутся, а губы шепчут молитву.
- Мам, хватит, - остановил её Михаил. - Ты будто уже нас оплакиваешь. Вернемся мы, обещаем тебе. Вернемся.
Отец подошел к Валентине и положил руку на плечо:
- Ты за старшую остаешься, дочка. Мать береги, Зою не обижай, следи за ней в оба глаза. И про бабушек с дедушками тоже не забывай, навещай их. Мы вернемся, дочка, обязательно.
- Вернетесь, - эхом отозвалась она.
Уже когда подвода скрылась за поворотом, Валентина прижала к себе Зою и долго стояла, глядя на пустую дорогу. Мать рядом тихо плакала, утираясь кончиком платка. Плакали и бабушки с дедушками, провожая сына, зятя и внука. Они приехали из соседнего села, где так же им вскоре предстояло проводить своих других сыновей и внуков, где остануться они с дочками и невестками нянчить детишек и работать...
***
Осень 1941 года выдалась тяжелой.
Пахать надо было под зиму. Земля ждала, а трактор стоял в сарае мертвым грузом. Василий Савельич ходил вокруг него, кряхтел, чесал затылок:
- Эх, железка ты моя... Кто ж на тебя сядет? Михаил вон где... А бабы - они ж не умеют. Лошади уж скоро надорвуться!
- А если я попробую?
Председатель обернулся на звонкий голос. У ворот стояла Валентина, в отцовской жилетке, руки её были в карманах, а подбородок упрямо и горделиво вздернут.
- Ты что, Валя? - опешил он. - Куда тебе? Тут сила мужская нужна. Рычаги тяжелые, движок капризный.
- Так мне Миша давал им управлять, говорит, что получается. Плохо, но ведь хоть как-то, а умение быстро придет, коли деваться некуда. Ну правда - трактор стоит, а поле лошадьми пашут.
Василий Савельич посмотрел на нее и вздохнул. Чего делается-то? Девчушка восемнадцатилетняя заместо мужика за трактор сядет? Но она, по-крайней мере, хоть знает какие-то азы. Василий Савельевич поморщился и почувствовал стыд - он, взрослый мужик, не знает, как подойти к этой железной махине, а девчонка помощь свою предлагает!
- Ладно, - махнул он рукой. - Давай попробуем. Только учти, если сломается что, так не стесняйся, кликай на помощь, соберем толковых, кто остался, да вместе будем голову ломать.
- Справимся, Василь Савелич!
Так Валентина стала трактористкой.
****
Первый раз сесть самостоятельно за рычаги оказалось страшнее, чем она думала. Трактор - это ведь не корова, словами не уговоришь. Он ревел, дергался, глох, стрелял выхлопной трубой так, что Валентина подпрыгивала на сиденье.
Она кусала губы, в глазах стояли слезы от бессилия, но назад дороги не было. Село смотрело на нее. Женщины выходили в поле и, глядя на неё, крестились:
- Господи, Валюха-то, на трактор полезла... С ума сошла девчонка, малая ведь еще!
А она пахала. Медленно, неуклюже, криво, но пахала. К вечеру руки дрожали от напряжения, тело ломило, а в ушах стоял непрерывный звон.
Постепенно она всё ловчее управлялась этой железной махиной. Когда случалась какая поломка, приходил председатель Василий Савельевич и кликал своего брата, однорукого Степана, который мыслил кой-чего в технике. И вместе они ремонтировали поломку. Порой с крепкими выражениями дело шло.
Как-то, в очередной раз, когда Василий Савельевич высказался витиевато словами, от которых любая девица бы покраснела, он вдруг сам смутился и произнес:
- Ты, Валя, не думай, что я бранюсь со зла, - сказал председатель. - Это я с мужиками привык так. Ты уж прости, если что.
- Да ладно, - усмехнулась она в ответ. - Я уж тоже привыкла. Знала, на что шла.
Порой поломку всю ночь устраняли, а утром опять нужно пахать землю.
Дома ее ждали мать и Зоя. Акулина Ивановна справлялась одна, вела хозяйство: корова, куры, огород. Валентина после смены падала с ног, но всё же старалась матери помочь, да и Зое сказку на ночь рассказать.
Но вот землю перепахали и Валя вернулась опять на ферму, где работала, как и прежде. Трудились, ждали Михаила и Семена Петровича с войны, писали письма, вместе зачитывали короткие, но такие дорогие сердцу послания.
А потом пришла беда в дом.
***
Осенью сорок второго, когда Валя вновь пахала землю на тракторе, но уже ловко и умело, к ней пришел почтальон. Он стоял на краю поля, и фигура его словно в скорби застыла. Валя заглушила трактор и пошла прямо по паханному. Почтальон не размахивал письмом, как это делал раньше. Он стоял, опустив голову. Подойдя к нему, Валя протянула руку, а Фома Ильи прошептал:
- Крепитесь, Валюш. Хорошим мужиком был твой отец.
Валя прочитала похоронку, опустилась на землю и сидела, раскачиваясь из стороны в сторону. Как же матери об этом сказать? Как сказать сестренке Зое, которая каждый день мечтает о возвращении старшего брата и отца?
Акулина Ивановна по-бабьи выла, раздилая кофту у себя на груди, Зоя плакала, свернувшись калачиком на печи, а Валя просто смотрела в стену. Слезы свои она выплакала на поле. Теперь же ей надо быть сильной, жить так, как наказывал отец - быть старшей в доме.
А утром встала, умылась ледяной водой и пошла на работу. Потому что надо. Потому что землю пахать надо, потому что никто, кроме неё, трактором в этом маленьком колхозе управлять не умеет.