Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 80
Рафаэль закрыл глаза, позволил себе на несколько минут провалиться в темноту, давая отдых глазам и мозгу. Но продолжалось это, к сожалению, слишком мало.
– Серго, следующего давай, – скомандовал испанец, открывая глаза и снова надевая перчатки.
Очередным «трёхсотым» оказался совсем молодой военный, лет двадцати пяти, со сквозным пулевым ранением предплечья. Кровотечение было несильным, пульс на запястье прощупывался, значит, крупные сосуды не задеты. Кость, судя по всему, тоже была цела. Пуля вошла и вышла, оставив с одной стороны аккуратное входное отверстие, а с другой – рваное выходное. Работа на пять минут: обработать края раны антисептиком, наложить стерильную повязку, внутримышечно ввести обезболивающее и антибиотик. Руку зафиксировать косыночной повязкой, чтобы обеспечить покой.
Парню было больно, это читалось в его расширенных зрачках и сжатых губах, но, несмотря на страдания, он улыбался, потому что понимал: остался жив и выбрался из того ада, а русский доктор сейчас помогает ему сохранить конечность и не остаться до конца дней своих нищим инвалидом, поскольку в Мали и здоровым-то работу найти страшно тяжело, а уж одноруким…
Рафаэль жестом показал бойцу, что всё в порядке, жить будет.
– Хадиджа, – позвал он переводчицу, – скажи ему, на солнце пусть не торчит, в тени сидит. Вечером обязательно ко мне на перевязку. И пусть рукой не шевелит лишний раз. По-хорошему надо бы его, конечно, подержать несколько дней в палате, но в наших условиях это не... Ладно, в общем.
Хадиджа кивнула и быстро заговорила с раненым на его языке, переводя слова доктора.
– Бонапарт, следующего давай! – голос Рафаэля звучал всё так же ровно, хотя усталость уже начинала подкрадываться, забираться в мышцы тяжёлой ватой.
Поток раненых не иссякал. Тяжёлых, с проникающими ранениями, после операции аккуратно перевезли в медицинский реанимационный модуль. Туда, где всегда царил полумрак, где было прохладно и тихо, где стояли койки с чистыми простынями и аппаратура, отслеживающая параметры жизнедеятельности. Надя с помощью Хадиджи, а также жестами и отдельными словами, – с каждым днем помощницы понимали русский язык все лучше и лучше, – объяснила местным девушкам, что теперь нужно делать, как ухаживать за пациентами, как менять капельницы и когда звать врача, если что-то пойдёт не так.
Потом поступили ещё двое солдат с ранениями в ноги – осколочные, с повреждением мягких тканей и раздробленными костями. С ними пришлось основательно повозиться. Первого бойца привезли на каталке, когда бригада только начала разбирать инструментарий после предыдущей операции. Он был в сознании, но бледный, с сероватым оттенком лица, покрытый липким холодным потом – классическая картина травматического шока второй степени. Пульс едва прощупывался на лучевой артерии, дыхание было поверхностным и частым. Осколок вошел в левое бедро с латеральной стороны, чуть выше коленного сустава, и разворотил мышцы, оставив после себя рваную рану с неровными, размозженными краями.
Кость, к счастью, была задета лишь по касательной: осколочный след прошел по кортикальному слою бедренной кости, не вызвав полного перелома, но сколов небольшой фрагмент надкостницы. Основная проблема заключалась в обширном повреждении мягких тканей – четырехглавая мышца бедра была размозжена, в ране визуализировались инородные частицы, смешанные с обрывками форменной одежды.
Военврач Креспо, вздохнув, принялся за дело. Доктор Джакели быстро ввел бойца в наркоз, поставил центральный венозный катетер и начал инфузионную терапию, чтобы стабилизировать гемодинамику. Надя держала наготове электрокоагулятор.
Испанец работал быстро, без суеты. Сначала расширил рану, иссекая нежизнеспособные, размозженные ткани – те, что уже никогда не восстановятся и станут питательной средой для инфекции. Надя подавала инструменты, не дожидаясь просьб: зажимы, скальпель, пинцеты. Креспо удалил крупные осколки, промыл рану пульсирующей струей антисептика под давлением, чтобы вымыть мельчайшие инородные частицы. Костные отломки собрал, обработал края кости кусачками Люэра, сглаживая острые края, чтобы в дальнейшем они не травмировали мягкие ткани.
Затем наложил скелетное вытяжение – спицу провели через бугристость большеберцовой кости, закрепили скобу и подвесили груз, чтобы разгрузить поврежденную конечность и предотвратить возможное смещение отломков. Рану решили не зашивать: слишком высок был риск анаэробной инфекции. Креспо рыхло заполнил ее марлевыми салфетками, пропитанными специальной мазью, сверху наложил асептическую повязку.
– Поживем – увидим, – сказал он, снимая перчатки. – Через сутки смотреть, если пойдет гной – резать снова. Серго, как он?
Джакели молча показал большой палец: давление держалось, пульс стабилизировался.
Второй боец пострадал тяжелее. Его привезли почти одновременно с первым, но состояние оценили как критическое и потому отправили в операционную следующим, когда освободился стол. Осколок раздробил правую стопу – плюсневые кости и фаланги превратились в мелкие обломки, мягкие ткани были разорваны, сосудисто-нервный пучок перебит, кровоснабжение дистальных отделов стопы отсутствовало полностью. Она была холодной на ощупь, бледной с синюшным оттенком, пульсация на тыльной артерии не определялась.
После короткого консилиума хирурги Креспо и Харитонов пришли к выводу, что спасти конечность невозможно: попытка приведет только к газовой гангрене в течение ближайших суток, а затем сепсис и, как следствие, неминуемая гибель бойца. Решение об ампутации приняли быстро – дорога была каждая минута, и промедление стоило бы парню жизни.
Оперировать взялся хирург Харитонов. Он работал один: помогать ему было некому, все свободные руки ушли на первого раненого. Серго, закончив с пациентом Креспо, переключился на другого, но делал это на расстоянии, следя за мониторами и регулируя подачу, перемещаясь между столами наркоза.
Закончив, Николай выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на культю. Спина затекла, пальцы дрожали от напряжения. Он снял окровавленные перчатки, бросил их в контейнер и коротко бросил Серго:
– Бойца в палату, антибиотики внутривенно каждые четыре часа, антикоагулянт подкожно, контроль температуры. Если ночью поднимется выше тридцати восьми – будите.
Джакели молча кивнул, поправляя капельницу.
В коридоре уже слышались новые голоса – привезли еще кого-то. Надя быстро собирала окровавленные салфетки, подсчитывала потери крови, записывала данные в карты. Креспо вышел продышаться. Харитонов сел на табурет в углу и закрыл глаза – всего на пять минут, пока не привезут ещё кого-нибудь.
Остальные раненые отделались царапинами, касательными ранениями рук и верхних частей плеч. Кому-то хватило простой обработки и укола, кому-то наложили пару швов. Когда последний «трёхсотый» – парень с перевязанной рукой и счастливой улыбкой на лице – вышел из модуля, Рафаэль, наконец, выпрямился и огляделся. Николай и Надежда стояли посреди операционной. Их белые комбинезоны были испачканы бурыми, уже подсыхающими пятнами крови, лица стали серыми от усталости, глаза ввалились, под ними залегли тени. Рафаэль посмотрел на себя – то же самое. Кровавое пятно на груди, на рукавах, на брюках. Все молчали. Слова были лишними.
Потом хирурги вышли в предоперационную.
– Никто меня, поросёнка такого, не отмоет, – бурчал Харитонов себе под нос, сдирая перчатки и включая воду. – Всё самому делать приходится. Ни одной ласковой медсестрички, – в его голосе послышалась мужская грусть по женской ласке. Рафаэль хотел было высказать коллеге слова сочувствия, но подумал, что это будет неправильно. К самому-то скоро невеста приедет, а Харитонов здесь без женского внимания уже Бог знает, сколько находится. Испанец подумал, что Николай, наверное, мог бы закрутить роман с кем-нибудь из местных девушек. Но вряд ли это укрепит дружеские отношения внутри коллектива. Скорее, даже наоборот.
– Надя, – Рафаэль повернулся к ней, – сколько у нас коек в реанимационном модуле? Шесть, кажется?
– Шесть, – подтвердила Шитова, устало поправляя шапочку. – А что?
– Ну, трое тяжелых ложатся туда, – начал рассуждать Рафаэль вслух. – Двое с ногами – тоже туда, им сейчас ходить нельзя. Итого пять. Одна койка свободная остаётся. А остальных ребят, с лёгкими ранениями, куда девать? У них где вообще база расположена?
– В Кидале, с северной стороны, – подсказал Харитонов, вытирая лицо бумажным полотенцем.
– До него трястись часа два, не меньше, – подключился к разговору покинувший операционную Джакели. – Им сейчас туда нельзя, растрясёт так, что мама не горюй. И потом, неизвестно, что у них там с медициной. И вообще. Натквами ситква ханджали ар арис – каркашши вегар чаагеб!
Все уставились на него вопросительно.
– Это по-русски значит... – он подумал и перевел: – Сказанное слово не кинжал – обратно в ножны не вложишь.
– Слово не воробей, вылетит не поймаешь, это мы уже поняли, – догадалась эпидемиолог. – Но к нашей-то ситуации какое отношение имеет?
– Самое прямое! – с грузинским акцентом, который у него становился тем сильнее, чем больше волновался терапевт. заявил Серго. – Если уж мы взялись их спасать, то должны помогать до конца. – Помолчал и добавил, просверлив воздух указательным пальцем., как это делал герой Фрунзика Мкртчяна из фильма «Мимино»: – Я так думаю!
Коллеги не смогли сдержать улыбок.
– Значит, так, – Рафаэль принял решение. – Надо их накормить горячим, напоить и убрать с этого пекла подальше. Солнце сейчас начнёт припекать – им же хуже станет. Надя, я тебя прошу сходить к полковнику Ковалеву и попросить выделить место для ночлега нашим раненым боевым товарищам. Им хотя бы ночь переждать здесь, а мы пока проследим за их состоянием. Утром уже будет видно, кого можно транспортировать к месту постоянной дислокации, а кто еще должен остаться под нашим наблюдением, хорошо?
– Так точно, – ответила Шитова и поспешила к командиру базы.
Не прошло и десяти минут, как она вернулась, сообщив, что полковник дал добро.
– Вот и отлично, – резюмировал Харитонов. – Коллеги, нам нужно разбиться по времени. По четыре часа, я думаю, дежурить. Тяжелых надо смотреть постоянно, каждые полчаса-час. Медсестёр у нас нет, это затрудняет работу. Самим придётся вкалывать.
– Я тоже могу, – раздался тихий, но твёрдый голос.
Все обернулись. Хадиджа, смущаясь, но глядя прямо перед собой, повторила:
– Я могу. Правда могу. Уже научилась капельницы ставить и вообще… Вы только подсказываете мне, что нужно делать, и я готова помогать.
Рафаэль и Надя переглянулись. Вот это поворот: переводчица неожиданно решила переквалифицироваться в медсестру.
– Ну вот, нас уже четверо, – улыбнулся Креспо. – Значит, пять человек. Кто пойдёт первым дежурить? Давайте решать.
Надя, не раздумывая ни секунды, подняла руку вверх:
– Я первая. Даже не спорьте. Вы там, у столов, отлично постарались, вам передышка нужна. И вообще, сил у меня побольше осталось. Я заступаю.
– Надя, может, давай я… – попытался возразить Серго.
– Даже не думай, – отрезала Шитова. – Я сказала – первая. А вы потом сами решайте, кто и в каком порядке пойдёт после меня. Кризис у тяжелых начнётся примерно через шесть-восемь часов, когда отойдут от наркоза. Тогда самое главное и будет. Давайте так: я – первая. Потом Хадиджа, потом Серго, потом ты, Рафаэль, и замыкает Николай. Все по четыре часа. Если что – будите сразу, не стесняйтесь. Всех устраивает?
– Вполне, – согласился за всех Харитонов на правах самого старшего по возрасту. Передохнуть надо. Надя, ты права, если будут проблемы, то не сразу. Пока организм сам борется, нормально, а потом все что угодно может случиться. И вообще, всем быть в готовности. Могут поступить еще раненые.
Пока они обсуждали план действий, в медчасть заглянул боец и сказал:
– Товарищи военврачи, вас вызывает полковник Ковалев. Это срочно.
– Ну, у нас по-другому и не бывает, – заметила Надя. – Мужчины, вступайте, я побуду с ранеными. Потом расскажите мне, что и как.