В августе сорок пятого, когда объявили амнистию, Анна вышла за ворота лагеря с холщовым мешочком у сердца. В нём лежали не её письма – чужие. Но именно они должны были указать ей дорогу в новую жизнь, если только она осмелится по ней пойти.
Четыре с половиной года, проведённые в лагере, превратили Анну в другого человека. Исчезла деревенская округлость, лицо обветрилось и осунулось, руки огрубели до такой степени, что кожа на ладонях трескалась и кровоточила каждую зиму. Но глаза... глаза остались живыми. В них горел тот самый огонь, который зажгла Софья и который не смогли погасить ни морозы, ни голод, ни издевательства.
Она научилась многому. Научилась вырезать ложки из дерева, чтобы обменять их на лишний кусок хлеба. Научилась определять погоду по облакам и вовремя укрываться от пурги. Научилась молчать, когда хотелось кричать, и улыбаться, когда внутри всё разрывалось от боли. Но главное – она научилась ждать.
Письма Дмитрия, которые она сберегла в холщовом мешочке, она перечитывала так часто, что знала наизусть каждое. Иногда ей казалось, что эти строки обращены к ней. Глупость, конечно, но в темноте долгих полярных ночей эти мысли согревали лучше любой печки.
Война, начавшаяся в сорок первом, долетела и сюда, в самое сердце тайги. Сводки Информбюро передавали по радио в штабе, но до бараков доходили лишь обрывки новостей. Женщины плакали, узнавая о павших городах, о блокаде Ленинграда, о миллионах пленных. Многие рвались на фронт – кого отпустят? Но здесь, за колючей проволокой, война чувствовалась иначе: меньше пайка, больше работы, потому что лес нужен был стране, и нужен был любой ценой.
Анна работала за двоих. Иногда ей казалось, что она работает и за Софью – чтобы та, глядя откуда-то сверху, знала: её подруга не сломалась.
Кубышка умерла в сорок третьем – цинга скрутила, никто и хоронить не стал. На её место пришли другие, но Анну уже побаивались. Потому что за ней закрепилась слава «бешеной»: если кто-то пытался отнять её пайку или толкнуть в очереди, она бросалась в драку с такой яростью, что отскакивали даже самые отпетые уголовницы. А однажды она вступилась за молоденькую девчонку, которую пытались изнасиловать в лесу, – забила обидчика обломком доски так, что его еле откачали. После этого её перевели в другой барак, но уважение осталось.
И вот пришёл 1945 год.
Май встретили здесь, в лагере, странной смесью радости и горечи. Радости – потому что Победа. Горечи – потому что за стенами колючей проволоки эта радость была чужой. Конвоиры ходили мрачные, заключённые тихо перешёптывались: говорят, амнистия будет.
Слухи ползли разные. Кого-то обещали выпустить, кого-то оставить. Анна старалась не надеяться – слишком часто надежда оборачивалась разочарованием. Но в июле, когда по лагерю пронёсся слух, что указ уже подписан, сердце всё же дрогнуло.
В середине августа их построили на плацу. Начальник лагеря, немолодой уже майор с усталыми глазами, зачитал список. Фамилии звучали одна за другой. Анна стояла, сжимая кулаки, и боялась дышать.
– Анна Григорьевна Королёва, – вдруг услышала она.
Земля ушла из-под ног. Стоявшие рядом женщины зашумели, кто-то поздравил, кто-то завидовал. А Анна стояла, не веря, что это происходит с ней.
Через три дня, после оформления документов и последней переклички, ворота лагеря открылись. Анна вышла наружу с тем самым холщовым мешочком на груди и маленьким узелком в руке – больше у неё ничего не было.
За воротами её никто не ждал. Таёжная дорога уходила в никуда, и только далеко-далеко, за деревьями, угадывалась линия железной дороги. До ближайшей станции – сорок километров пешком.
Она шла три дня. Ночевала в лесу, разводила костёр, питалась ягодами и грибами – тайга кормила, если умеешь брать. На станции, маленькой и грязной, она узнала расписание. Поезд на запад ходил раз в сутки, билеты нужны были, но денег не было. Пришлось продать валенки – благо, лето на дворе, босиком не останешься.
И вот тут, на станции, сидя на мешках и глядя на проплывающие облака, Анна впервые задала себе вопрос: а куда ехать?
В Сосновку? Там её никто не ждал. Муж, Егор, если жив, сидит где-то на Севере. Дом, наверное, разграблен или занят чужими. Люди, которые отвернулись, когда её увозили, – зачем к ним возвращаться? Она чужая там. И сама мысль о возвращении в тот поселок, где её предали, вызывала такую тошноту, что хотелось выть.
А потом рука сама собой легла на холщовый мешочек.
Подмосковный городок. Именно оттуда приходили письма. Именно там, в каком-то госпитале, работал Дмитрий Иванович Воронцов. Именно там жила та самая падчерица, которая сгубила Софью. И там, где-то в этом неведомом городке, остался человек, которому Анна должна передать последние слова любви.
Она достала из мешочка фотографию. Софья, счастливая, в лёгком платье, стояла у крыльца. На обороте было написано чернилами: «Измайлово, 1936. Наш дом».
– Найду, – прошептала Анна. – Обещала – найду.
Поезд на Москву прибывал через два часа. Анна купила билет до станции, указанной на конвертах, – подмосковный городок назывался Раменское. До него от Москвы ещё электричкой. Но это потом.
Сейчас, впервые за пять лет, она садилась в поезд не как заключённая, а как свободный человек. Вагон был битком – ехали демобилизованные, беженцы, возвращающиеся домой. Гул, гам, запах махорки и щей. Анна притулилась на краешке лавки и смотрела в окно. За окном проплывала тайга, постепенно сменяясь перелесками, а потом и полями.
Где-то там, далеко впереди, её ждала неизвестность. Ждал человек, которого она никогда не видела. Ждала правда, которую она должна была сказать.
Поезд стучал колёсами, унося Анну на запад, в новую жизнь. И впервые за долгие годы она позволила себе улыбнуться.
***
Поезд тащился до Москвы почти две недели. На полустанках стояли подолгу, пропуская военные эшелоны, которые всё ещё шли с запада – теперь уже с демобилизованными солдатами. Анна привыкла к вагонной тряске, к духоте, к бесконечным разговорам попутчиков. Кто-то ехал искать могилы, кто-то – выживших, кто-то – просто домой, от которого остались одни головешки.
Она слушала и молчала. Ей нечего было рассказывать этим людям. Что она скажет? Что пять лет валила лес в Сибири, потому что муж-вор оговорил её? Что её лучшая подруга умерла от воспаления лёгких на нарах и лежит теперь в мёрзлой земле без креста и без имени? Что она везёт письма чужого мужа, чтобы выполнить обещание, данное умирающей? Такое не расскажешь случайным попутчикам.
Москва встретила её грохотом, суетой и запахом известки. Город ещё зализывал раны: на улицах виднелись следы бомбёжек, разрушенные дома, но везде кипела работа – строили, восстанавливали, красили. Анна, оглушённая этим шумом, долго не могла сообразить, куда идти. Вокзал, Казанский, был забит народом. Она спрашивала дорогу, и ей тыкали пальцем в разные стороны, пока какой-то старичок в промасленной спецовке не сжалился:
– Тебе в Раменское, милая? Это с Казанского же и ехать. Но электрички нынче редко ходят. Вон, до завтрашнего утра, считай, и не будет. Иди на площадь, там ночлежка для приезжих.
Ночлежка оказалась подвалом с нарами – до боли знакомыми, лагерными. Анна вздрогнула, переступая порог, но усталость взяла своё. Она притулилась на краешке, сжимая в руках узелок, и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Утром, отстояв очередь за кипятком и получив по карточкам кусок хлеба (документы у неё теперь были, хоть и с пометкой о судимости), Анна села в электричку. Вагон был пустой, деревянные лавки, дребезжание на стыках. За окном поплыли подмосковные пейзажи: полустанки, огороды, разрушенные церквушки и новенькие, свежесрубленные дома.
Раменское она узнала сразу – по табличке на станции. Сердце забилось часто-часто, как у девчонки. Выходя на перрон, Анна вдруг поняла, что не представляет, что делать дальше. У неё есть фотография дома в Измайлове. Но это Москва, а она – в Раменском. Почему тогда письма приходили отсюда? На конвертах стоял обратный адрес: «Полевая почта, госпиталь 1389». Значит, Дмитрий работал в госпитале, который располагался здесь.
Она пошла к первой попавшейся старушке, торгующей семечками у вокзала.
– Бабушка, не подскажете, где тут госпиталь был? Военный?
– Госпиталь-то? – старушка прищурилась, разглядывая странную женщину в обносившейся одежде. – А тебе зачем?
– Мне человека найти нужно. Врача. Дмитрия Ивановича Воронцова.
Старушка покачала головой:
– Врачей много было. А госпиталь наш весной ещё закрыли. Раненых всех по домам распустили, кого вылечили, кого – куда. Ты, милая, в горсправку сходи. Там адресный стол.
Горсправка оказалась в центре, в деревянном доме с вывеской. Анна простояла в очереди два часа, пока наконец не попала к окошку. Сонная женщина в очках лениво подняла на неё глаза:
– Воронцов Дмитрий Иванович? Год рождения?
– Я… не знаю, – растерялась Анна. – Лет сорок пять, наверное. Военврач.
– Так, – женщина вздохнула и полезла в картотеку. – Воронцов… Воронцов… Есть Воронцов Дмитрий Иванович, одна тысяча девятьсот первого года рождения. Проживает: улица Комсомольская, дом семнадцать.
Анна выдохнула. Жив. Здесь. Совсем рядом.
– А как пройти?
– Третий квартал отсюда, к вокзалу обратно. Увидите двухэтажный дом, деревянный, с палисадником.
Ноги сами понесли Анну по указанному адресу. Она шла и не чувствовала земли под собой. Что она скажет? Как представится? Здравствуйте, я Анна, сидела вместе с вашей женой в лагере, она умерла у меня на руках, вот её письма. Нет, не так. Всё не так.
Дом нашёлся быстро. Двухэтажный, серый, с облупившейся краской, с покосившимся крыльцом. Палисадник зарос бурьяном, но видно было, что за ним когда-то ухаживали – остатки цветов, кривая яблонька. Анна постояла у калитки, собираясь с духом, потом толкнула её – та не была заперта.
Поднялась на крыльцо. Постучала. Тишина. Постучала ещё раз – громче. И вдруг дверь распахнулась.
На пороге стоял мужчина. Высокий, худой, в гимнастёрке без погон, с глубокими морщинами у рта и совершенно седыми висками. Глаза – усталые, тёмные, смотрели настороженно и удивлённо.
– Вам кого? – спросил он глухо.
Анна смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Это был он. Человек с фотографии. Только старше, страшнее, словно война и ожидание выжгли в нём всё живое.
– Вы… Дмитрий Иванович? – наконец выдавила она.
– Да. А вы кто?
Анна судорожно сглотнула. Рука сама потянулась к воротнику, где под одеждой висел холщовый мешочек.
– Я от Софьи, – сказала она тихо. – От Софьи Петровны. Вашей жены.
Мужчина побледнел так, что Анне показалось – сейчас упадёт. Он схватился за дверной косяк, вцепился в него побелевшими пальцами.
– Заходите, – выдохнул он наконец. – Заходите, ради бога.
Он посторонился, пропуская её в тёмные сени. Анна перешагнула порог, чувствуя, как колотится сердце. Впереди была дверь в комнату, и она знала: за этой дверью её ждёт разговор, который изменит всё.
***
Комната, в которую вошла Анна, оказалась маленькой и скудно обставленной. Железная кровать с панцирной сеткой, покрытая солдатским одеялом, стол у окна, два стула, этажерка с книгами. На стене – портрет женщины в рамке. Анна сразу узнала Софью – та же фотография, что и у неё в мешочке, только увеличенная. Софья смотрела со стены молодой, счастливой, живой.
– Садитесь, – Дмитрий Иванович придвинул стул. Руки его дрожали. – Я сейчас… чай поставлю.
– Не надо, – Анна остановила его. – Я не за чаем. Я… я обещание выполнить должна.
Она расстегнула воротник, достала холщовый мешочек, всё ещё хранивший тепло её тела, и положила на стол. Пальцы не слушались, развязывая тесёмку.
– Здесь письма. Все, что вы ей писали. Она хранила их у сердца, всегда. Даже в самые страшные дни. И здесь… – Анна вытащила сложенный в несколько раз листок, исписанный мелким, неровным почерком. – Здесь последнее письмо. Она написала его перед смертью. Просила передать.
Дмитрий Иванович смотрел на эти бумаги так, словно перед ним была не стопка писем, а сама Софья. Рука его потянулась к листку, но замерла, не коснувшись.
– Она… как она? – спросил он, и голос его сорвался. – Расскажите. Всё расскажите.
И Анна рассказала. Всё, с самого начала. Как они встретились в этапном вагоне, как Софья поддержала её в первый день, как защитила от уголовниц в лесу. Как читала стихи по ночам, как ждала его писем, как берегла каждое. Как таяла на глазах, но не жаловалась. Как в последнюю ночь держала её за руку и просила передать, что любила. Всегда любила. До самого конца.
Дмитрий Иванович слушал молча, не перебивая. Только смотрел куда-то в стену поверх её головы, и по лицу его текли слёзы. Он не вытирал их. Просто сидел и плакал – тихо, беззвучно, как умеют плакать только те, кто уже выплакал все слёзы за войну.
Когда Анна закончила, в комнате повисла тишина. Где-то за стеной тикали ходики, на кухне капала вода из крана. Дмитрий Иванович взял наконец последнее письмо, развернул его дрожащими пальцами и начал читать. Анна отвернулась, давая ему эту минуту наедине с Софьей.
Она рассматривала комнату. Бедно, пусто. Ни одной женской вещи. Ни занавесок на окнах, ни цветов на подоконнике. Только книги на этажерке да портрет на стене. Человек жил один, и война забрала у него всё.
– Простите, – услышала она глухой голос. – Я даже не спросил, как вас зовут.
– Анна. Анна Королёва.
– Спасибо вам, Анна. Спасибо, что приехали. Что сохранили. Что были с ней… там.
Он поднялся, подошёл к окну, встал спиной. Плечи его вздрагивали.
– Я знал, что её нет. Ещё в сорок втором знал. Лидия, падчерица… она написала мне, что Софья умерла в лагере от тифа. Врала, значит. Чтобы я забыл. Чтобы я её… – он не договорил.
– Она жила надеждой, – тихо сказала Анна. – Вашими письмами. Вы дали ей силы. Если бы не вы, она бы не продержалась и года.
Дмитрий Иванович резко обернулся.
– А где эта… где Лидия сейчас?
Анна пожала плечами.
– Не знаю. В лагере говорили, что она в Москве осталась. Замуж вышла за какого-то начальника. Но точно не знаю.
– Я найду, – жёстко сказал Дмитрий Иванович. Глаза его, только что полные слёз, теперь горели гневом. – Я найду её и заставлю ответить.
– Не надо, – Анна покачала головой. – Софья Петровна не хотела бы. Она простила. Она сказала: «Зло порождает только зло». Не надо мстить. Живите.
Он долго смотрел на неё, потом вдруг усмехнулся горько:
– Живите. Легко сказать. А как жить, когда всё, ради чего жил, – в могиле? Когда каждый угол здесь напоминает о ней? Когда я ночью просыпаюсь и руку тяну – а её нет?
Анна молчала. Что она могла ответить? Она знала это чувство. Сама просыпалась в бараке и тянулась к Софье – а там пустота.
– Вы голодны? – вдруг спросил Дмитрий Иванович, словно очнувшись. – Я есть хочу. И вы, наверное, с дороги. Пойдёмте на кухню.
Кухня была маленькая, с дровяной плитой, которая топилась по-чёрному. Дмитрий Иванович развёл огонь, поставил чайник, достал из шкафа краюху хлеба, сало, лук. Всё по-солдатски скупо, но от этого запаха у Анны закружилась голова – она не ела горячего со вчерашнего утра.
– Ешьте, – он придвинул к ней тарелку. – Я сейчас.
Он вышел, а Анна осталась одна. Есть не хотелось – комок стоял в горле. Но она заставила себя – силы нужны были. Неизвестно, что дальше.
Вернулся Дмитрий Иванович с бутылкой в руке.
– Самогон. Соседка гонит. Помянем.
Они выпили по гранёному стакану. Обжигающая жидкость потекла по горлу, разлилась теплом в груди. Анна закашлялась – не пила ничего крепче баланды пять лет.
– Расскажите о себе, – попросил Дмитрий Иванович, наливая по второй. – Как вы там оказались? Тоже политическая?
– Нет, – Анна горько усмехнулась. – Я бытовая. Муж обворовывал колхоз, а меня под статью подвёл. Сказал, соучастница. Шесть лет дали. И изменял он мне, гад. С дояркой. А я, дура, простила было. Вот и до-прощалась.
– Бросьте, – Дмитрий Иванович махнул рукой. – Не корите себя. Мало ли кто что говорит. Судьба у каждого своя.
Они сидели на кухне, пили самогон, ели хлеб с салом и говорили. О Софье, о войне, о жизни. Анна рассказала про лагерь, про лесоповал, про Кубышку, про то, как выживала. Дмитрий Иванович – про госпиталь, про раненых, про то, как каждый день ждал весточки и боялся её получить.
За окном стемнело. Анна взглянула на часы – половина одиннадцатого. Надо было уходить.
– Мне пора, – сказала она, поднимаясь. – Спасибо за ужин. Я… я пойду.
– Куда? – Дмитрий Иванович тоже встал. – Ночь на дворе. Где вы будете ночевать? Вокзал закрыт, гостиниц в городе нет. Оставайтесь. Здесь, в комнате. Я на кухне лягу, на топчане.
– Неудобно, – замялась Анна. – Чужие люди всё-таки.
– Какие чужие? – он посмотрел на неё прямо. – Вы были с Софьей в последние минуты. Вы привезли мне её слова. Вы – не чужая. Оставайтесь.
И Анна осталась.
Она лежала на железной кровати, глядя в потолок. Рядом, на стене, улыбалась Софья. И впервые за много лет Анна почувствовала, что она не одна. Что есть где-то в этом мире человек, который понимает её боль, потому что его боль такая же.
Где-то за стеной, на кухне, скрипнул топчан. Дмитрий Иванович тоже не спал. Думал о своём. Думал о ней.
А в холщовом мешочке, который Анна так и не выпустила из рук, лежали письма. И последние слова Софьи: «Береги его. Он один останется».
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: