— Тамара Павловна, вы меня, конечно, извините, но я больше не могу делать вид, что это просто «кризис среднего возраста». Это предательство, чистое и незамутнённое, — голос женщины дрожал, но не от слёз, а от едва сдерживаемого бешенства.
— Леночка, дочка, я всё понимаю. Я же вижу его, по глазам вижу — бегает взгляд, как у нашкодившего кота. Думает, самый хитрый. Только он забыл, чья кровь в нём течёт и кто его воспитывал. Терпи, девочка. Гнев — плохой советчик, если он горячий. Остуди его. Сделай из гнева скальпель. И когда он придёт резать по живому, у тебя уже будет готов ответный удар.
— Я знаю, где он прячет свою «смелость», Тамара Павловна. И я знаю, как её достать.
Запах старой штукатурки и парфюма смешался в прихожей, создавая удушливую атмосферу надвигающейся катастрофы. Чемодан стоял у порога, словно чёрный монолит, разделяющий жизнь на «до» и «после». Юра нервно поправлял воротник кожаной куртки, которую купил тайком от семейного бюджета месяц назад. Он избегал смотреть в глаза жене, предпочитая изучать витиеватый узор на обоях — его собственную работу, венецианскую штукатурку, которой он так гордился.
— Дети останутся без отца. Ты уверен, что хочешь это сделать? — Елена смотрела на чемодан у двери с непониманием. В её голосе не было истерики, только глухая, звенящая пустота. Она стояла, скрестив руки на груди, словно защищаясь от удара.
Юра хмыкнул, наконец-то подняв взгляд. В его глазах читалось высокомерие человека, который считает, что перерос своё окружение.
— Лен, ну хватит драматизировать, — протянул он, морщась, словно от зубной боли. — Никто не остаётся сиротой. Я буду приходить. По выходным. Может быть. Понимаешь? Я задыхаюсь здесь. Твои вечные тетрадки, планы занятий, эти рассказы про детей с задержками... Я прихожу домой, и тут тоже филиал твоего коррекционного центра. А я творец, Лен! Я художник, хоть и с валиком в руках. Мне нужно вдохновение, а не быт.
Елена молчала. Её профессиональный взгляд олигофренопедагога, привыкший подмечать малейшие детали поведения, сканировал мужа. Она видела не творца, а постаревшего мальчика, который решил поиграть в свободную жизнь. Она заметила, как дрожат его пальцы, когда он тянется к ручке чемодана. Это был не страх потери семьи. Это был азарт игрока.
— Вдохновение, значит, — тихо произнесла она. — И причина, конечно, не в той пергидрольной девице, которая пишет тебе сообщения в два часа ночи под именем «Сантехник Михалыч»?
Юра вспыхнул, его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что удар достиг цели.
— Ты не начинай! — рыкнул он, пытаясь прикрыть смущение агрессией. — Это деловые контакты! Ты вечно всё усложняешь. Я ухожу не к кому-то, а от этого болота! Я хочу пожить для себя. Вспомнить, каково это — когда никто не пилит за разбросанные вещи и не требует отчёт за каждую копейку. Я оставил вам квартиру, живите! Благодарить должна.
— Квартиру? — Елена приподняла бровь. — Квартиру, которая принадлежит твоей матери? Ты великодушен за чужой счёт, Юра.
В этот момент дверь в детскую приоткрылась. В проёме показалась встревоженная голова Тамары Павловны, свекрови. Она держала за руки внуков — Светочку и Дениса. Дети притихли, чувствуя напряжение, словно грозовой фронт.
— Юрий, — голос матери был твёрд, как гранит. — Если ты сейчас перешагнёшь этот порог, назад дороги не будет. Ты бросаешь не жену. Ты предаёшь своих детей. Имей в виду, я свои выводы сделала.
Юра лишь отмахнулся, схватил чемодан и, бросив напоследок: «Вы ещё пожалеете, когда я поднимусь!», выскочил на лестничную площадку. Хлопнула дверь, отсекая прошлое.
Елена медленно выдохнула. Внутри неё поднималась волна. Но это была не обида. Это была злость. Холодная, расчётливая злость женщины, которую посчитали дурой. Она подошла к стене, той самой, с венецианской штукатуркой, и провела по ней ладонью.
— Ну что ж, творец, — прошептала она. — Посмотрим, сколько стоит твоя свобода.
***
Спустя три месяца эйфория начала выветриваться, уступая место серому похмелью реальности. Юра сидел на диване в съёмной «однушке». За окном уныло моросил дождь, размывая огни промзоны.
Свобода оказалась товаром с истекшим сроком годности. «Сантехник Михалыч», в миру оказавшаяся маникюршей по имени Илона, испарилась ровно через две недели, как только поняла, что «успешный бизнесмен в сфере дизайна интерьеров» на самом деле — обычный маляр, живущий на съёмной квартире и считающий деньги от заказа до заказа.
Юра посмотрел на свои руки. Кожа шелушилась от растворителей, суставы ныли. В молодости он мог красить потолки сутками напролёт, а потом ещё кутить в клубе до утра. Сейчас, в тридцать восемь, тело протестовало. Спина, сорванная на объектах, напоминала о себе каждое утро.
Он встал, подошёл к зеркалу. Оттуда на него смотрел уставший, помятый мужик с наметившимся животиком и потухшим взглядом. Где тот орёл, которым он себя чувствовал, выходя из подъезда с чемоданом?
— Ничего, — пробормотал он, открывая банку пива. — Сейчас сезон начнётся, возьму пару жирных заказов. Коттеджи пойдут. Заживу.
Но заказы не шли. Рынок изменился. Клиенты хотели договоров, гарантий, безналичного расчёта. А Юра привык работать по старинке — "по-чёрному", за нал, без обязательств. Молодые, борзые конкуренты с лазерными уровнями и краскопультами выдавливали таких, как он, на обочину.
Денег катастрофически не хватало. Алименты он не платил принципиально — посылал копейки, чтобы не привлекли за злостное уклонение, считая, что Елена и так «в шоколаде» при его матери.
В тишине пустой квартиры он всё чаще вспоминал дом. Борщ. Чистые рубашки. Смех Светочки, когда она показывала ему рисунки. Серьёзные вопросы Дениса про космос. Тогда это казалось шумом, мешающим жить. Теперь эта тишина давила на уши.
Он достал телефон, пролистал соцсети. Друзья выкладывали фото с пикников, с семейных отпусков. Никто не постил фото одинокого ужина с пельменями.
— Ладно, — решил он. — Погулял и хватит. Пора возвращаться. Лена баба умная, но мягкая. Поорёт и простит. Куда она денется с двумя-то прицепами? Да и мать наверняка уже пилит её, что мужика в доме нет.
Он был уверен в своей неотразимости. Он думал, что делает им одолжение своим возвращением. Но главным его мотиватором была не ностальгия. Главным было то, что он оставил в той квартире. То, что грело его душу гораздо больше, чем воспоминания о детях. Его «заначка». Его золотой парашют, замурованный так надёжно, что достать его мог только он сам.
***
Летняя веранда кафе бурлила жизнью. Юра назначил встречу своему старому приятелю, Виталику, надеясь услышать слова поддержки и восхищения своей смелостью.
— Ну, здорово, бродяга! — Виталик плюхнулся на плетёное кресло, заказал кофе. — Как она, вольная жизнь?
Юра вальяжно откинулся, стараясь выглядеть преуспевающим ловеласом.
— Да нормально, Виталь. Живу для себя. Никаких тебе «купи подгузники», «забери из сада». Женщины, опять же... Выбор огромный.
Виталик смотрел на друга с прищуром, в котором читалась не зависть, а жалость.
— Женщины, говоришь? А выглядишь ты, брат, как побитая собака. Рубашка неглаженая, круги под глазами.
— Много работаю, — огрызнулся Юра. — Проекты, знаешь ли.
— Проекты... — протянул Виталик. — А я вот вчера Ленку твою видел. С детьми в парке гуляли. Цветёт и пахнет, Юра. Глаза горят, одета с иголочки. И знаешь, что самое интересное? С ней рядом мужик какой-то крутился. Приличный такой, на кроссовере.
Внутри Юры всё похолодело. Ревность, острая и жадная, кольнула сердце. Не потому, что он любил Елену. А потому, что это была «его собственность».
— Врёшь, — буркнул он. — Кому она нужна с двумя детьми?
— Это ты, Юра, никому не нужен со своим гонором, — жёстко отрезал Виталик. — Мы вот с Маринкой третьего ждём. Трудно, конечно, ипотека, все дела. Но мы вместе. А ты? Ты думал, что убегаешь в молодость, а убежал в старость. Одинокую такую старость.
— Ты мне морали читать пришёл? — Юра поднялся.
— Я тебе глаза открыть пришёл. Ты просрал всё, Юра. И если думаешь, что тебя там ждут с распростёртыми объятиями, то ты глубоко ошибаешься. Лена изменилась. Говорят, она сейчас какие-то новые методики ввела в центре, зарабатывает побольше твоего.
Юра швырнул купюру на стол и, не прощаясь, зашагал прочь. Слова друга звенели в ушах. Другой мужик? Зарабатывает? Его мирок, построенный на иллюзии собственной незаменимости, дал трещину. Нужно действовать. Нужно возвращаться и брать власть в свои руки. И забрать своё. Срочно.
Он не понимал одного: Елена не просто изменилась. Она эволюционировала. Годы работы с детьми, имеющими нарушения развития, научили её главному: терпению, последовательности и умению жёстко гасить нежелательное поведение. Юра для неё теперь был не мужем, а субъектом с девиантным поведением, требующим коррекции. Или изоляции.
***
Старый дачный дом утопал в зелени. Здесь, вдали от городской суеты, Тамара Павловна проводила всё лето с внуками. Именно сюда Юра решил нанести свой «визит вежливости», рассчитывая на поддержку матери. Мать всегда всё простит, так он думал.
Он въехал на участок на своей старенькой «Ладе», из которой выжимал последние соки. Вышел, поправил причёску. На крыльце сидела Елена. Не бегала с тряпкой, не стояла у плиты. Она сидела в кресле-качалке с ноутбуком, спокойная, сосредоточенная, красивая какой-то новой, пугающей красотой.
— Явился, — констатировала она, не отрывая взгляда от экрана.
— Привет, Лен. Дети где? Я соскучился.
— Дети с бабушкой на речке. Тебе туда нельзя.
— Это почему ещё? Я отец! Я имею право! — Юра попытался включить привычные командные нотки, но голос сорвался.
Елена наконец подняла на него глаза. В них был лёд.
— Права нужно заслужить, Юра. И оплатить. Ты полгода не платил алименты. Ты забыл про день рождения Дениса. Света спрашивала, почему папа не звонит, а я не знала, что соврать.
— У меня были трудности! Я сейчас всё налажу! Я решил вернуться, Лен. Хватит дурить. Детям нужен отец. Я готов простить тебе твои... капризы.
Елена медленно закрыла ноутбук. Встала. Она оказалась неожиданно высокой, нависая над ним.
— Ты решил вернуться? Ты готов простить? — она рассмеялась. — Юра, ты идиот? Клинический, или это приобретённое?
— Не смей так со мной разговаривать! Я муж!
— Ты — бывший муж. И злостный неплательщик. Слушай меня внимательно, маляр. Я подала на фиксированную сумму алиментов. И на лишение родительских прав, если ты не погасишь долг за полгода плюс неустойку. И мама твоя, Тамара Павловна, полностью меня поддержала. Она, кстати, переписала дачу на внуков. Дарственная. Так что ты здесь — гость. И очень нежеланный.
Юра побледнел. Почва уходила из-под ног. Мать предала? Жена угрожает?
— Ах так... — прошипел он. — Ну тогда мы по-другому поговорим. Я знаю свои права. Я прописан в квартире! Я имею право там жить. И я вернусь туда сегодня же. Попробуй меня выгнать.
Он рассчитывал испугать её. Но Елена лишь улыбнулась уголками губ.
— Возвращайся, — спокойно сказала она. — Ключи у тебя есть. Только не удивляйся тому, что увидишь.
В этот момент за калиткой послышались голоса детей и матери. Юра, струсив смотреть им в глаза после такого разговора, прыгнул в машину. Он ехал в город с одной мыслью: он вернётся в квартиру, устроит там ад, выживет её оттуда. Но главное — он заберёт свой «клад».
Его тайник. Пять лет назад, делая ремонт в коридоре, он вмонтировал в несущую колонну небольшую металлическую капсулу. Там лежали доллары — всё, что он утаивал от семьи с «левых» заказов, халтур и шабашек. Накопилось прилично. Эквивалент стоимости хорошей иномарки. Он планировал забрать их, когда уходил, но побоялся, что Елена заметит свежую штукатурку. Теперь ему было плевать. Он разобьёт эту стену, заберёт деньги и тогда они попляшут. С деньгами он наймёт адвокатов, снимет нормальное жильё.
***
Ключ с трудом повернулся в замке. Юра толкнул дверь квартиры и замер.
Тишина. Гнетущая, абсолютная тишина. Он ожидал увидеть привычный беспорядок, игрушки, одежду. Но квартира встретила его стерильной чистотой и... пустотой.
Мебели почти не было. Но главное было не это.
Он бросился в коридор, к своей гордости — колонне с венецианской штукатуркой, имитирующей мрамор. Именно там, на уровне полутора метров, за слоем дорогого покрытия, спала его финансовая свобода.
Колонны не было.
Юра заморгал. Потёр глаза. На месте массивной фальш-колонны, которую он соорудил якобы для красоты, а на самом деле для тайника, была ровная, гладкая стена, оклеенная весёлыми обоями с геометрическим узором.
— Ищешь что-то? — голос Елены прозвучал прямо за спиной. Он подпрыгнул. Она стояла в дверях, опираясь на косяк. Когда она успела приехать? Ах да, он же полз по пробкам, а она, видимо, рванула следом по объездной.
— Где... Где колонна? — прохрипел Юра, чувствуя, как сердце падает куда-то в желудок. — Ты что наделала? Это был дизайн! Авторская работа!
— Твой «дизайн» занимал слишком много места и мешал проходу, — холодно ответила Елена. — Я наняла бригаду через неделю после твоего ухода. Мы сделали перепланировку. Снесли весь твой гипсокартонный хлам, расширили коридор.
Юра прислонился к стене.
— Ты... ты всё сломала? И мусор... вывезли?
— Конечно. Не оставлять же строительный мусор в квартире с детьми.
У него перехватило дыхание. Деньги. Его деньги. Тысячи долларов в герметичном тубусе уехали на свалку вместе с кусками гипсокартона и штукатуркой. Он своими руками создал тайник, который стал могилой его надежд.
— Дура! — заорал он, срываясь на визг. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Там... Там внутри...
Он осёкся. Признаться сейчас, что прятал деньги от семьи? Это конец. Это подтверждение его подлости.
Елена смотрела на него с нескрываемым презрением. Она прошла в комнату, взяла с полки небольшую папку и вернулась.
— Там внутри была металлическая капсула, — спокойно произнесла она.
Юра оцепенел.
— Рабочие нашли её, когда демонтировали каркас. Они честные ребята, отдали мне. Думали, это закладная капсула времени для потомков.
Глаза Юры загорелись надеждой.
— Отдай! — он протянул трясущуюся руку. — Это моё! Это мои инструменты... детали...
— Нет, Юра. Это были деньги. Валюта. Крупная сумма.
Елена открыла папку и достала банковскую выписку.
— Я не стала их выбрасывать. Я положила их на счёта.
— На мой счёт? — с надеждой пискнул Юра.
— На счета детей. Депозиты до их совершеннолетия, без права досрочного снятия. Это будет твоим вкладом в их образование. И знаешь, что самое забавное? Поскольку ты официально безработный и плакался в суде, что у тебя нет денег даже на еду, эти средства, найденные в нашей общей квартире, юридически считаются семейными накоплениями. А учитывая твой долг по алиментам... я оформила это как добровольное погашение задолженности за будущие годы.
— Ты... Ты украла мои деньги!
— Я сохранила будущее своим детям, которое ты хотел украсть и прокутить, — Елена сделала шаг вперёд, и Юра невольно попятился к выходу. В её глазах бушевал тот самый, расчетливый гнев, которого он так боялся. — А теперь убирайся. И если ты ещё раз появишься здесь без приглашения, я сообщу в налоговую инспекцию, откуда у безработного маляра такие суммы в валюте. Думаю, им будет интересно послушать про твои «чёрные» объекты.
— Лена, пожалей... Мне жить негде. Куда я пойду?
— У тебя вся жизнь впереди, Юра. Ты же хотел свободы? Вот она. Абсолютная, кристально чистая свобода. Без семьи, без обязательств, без жилья и без денег. Наслаждайся. Можешь начать прямо сейчас.
Она открыла входную дверь.
Юра поплёлся к выходу. Его ноги были ватными. Он прошёл мимо того места, где раньше была колонна. Гладкая, ровная стена. Ни выемки, ни царапины. Его тайник стал его приговором.
Он вышел на лестничную клетку. Дверь за спиной закрылась. У него не было ничего. Даже чемодана — он остался в багажнике машины, у которой заканчивался бензин.
Он сел на ступеньки и закрыл лицо руками. Он думал, что он игрок, а оказался просто пешкой, которую смахнули с доски.
Автор: Анна Сойка ©