Дарья Десса. Авторские рассказы
Эхо в горах
Телефонный звонок с определителем «Мама» всегда звучал как сигнал тревоги. Даже теперь, когда между нами пролегли тысячи километров, границы и часовые пояса, я вздрагивала, стоило экрану загореться знакомым именем. Это был рефлекс, въевшийся в костную ткань: организм помнил то, что разум старательно пытался стереть – визгливый голос, безапелляционные приговоры и густую, липкую атмосферу тотального контроля, в которой невозможно было дышать.
Я сбежала. Другим словом это не назовешь. Улучила первый удобный момент, прикрываясь благородными предлогами – «хочу учиться», «посмотреть мир», «найти себя». Но правда была проста и неприглядна: я стремилась оказаться как можно дальше от ее характера. Едкого, как кислота, разъедающего все, к чему прикасался. На родине остался только брат. Сережа. Мой тихий, незаметный герой, который принял на себя главный удар.
Расстояние дало иллюзию безопасности. Я научилась дозировать общение, слушая бесконечные жалобы на жизнь, на соседей, на цены – и, конечно, на брата. Мать командовала им по телефону так же властно, как когда-то помешивала ложечкой свой неизменный растворимый кофе на кухне. Но Сережа оказался хитрее, чем я думала. Он тихо съехал, отвоевал себе островок тишины, а потом и вовсе женился.
Лена, его жена, была... нормальной. Просто хорошей, доброй девушкой с мягким юмором и спокойным взглядом. Я знала ее давно и видела, как она светится рядом с братом. Ее семья напоминала те уютные книжки про воскресные обеды и отсутствие скандалов на пустом месте. Для меня, выросшей в атмосфере вечного драматизма, это казалось почти нереальным.
Для мамы же Лена стала красной тряпкой. Дело было не в ней самой, а в том, что сын – ее собственность, проект и последняя вотчина, где она себя ощущала полновластной помещицей, – оказался захвачен другой женщиной. Мама ненавидела невестку пассивно-агрессивно, истерично, всем своим существом. Она плодила тысячи поводов для придирок: и суп невкусный, и квартира захламлена, и родители у нее «простые, не нашего круга». Каждый разговор с братом превращался в минное поле.
– Она тебя закормит, ты станешь клушей, как ее отец, – шипела мама в трубку.
– Мам, Лена отлично готовит, – устало отвечал он.
Это «устало» было самым страшным. Он утомлялся не от работы, а от необходимости быть живым щитом между двумя женщинами.
Годами выстроился ритуал: брат ездил к матери по субботам, как на каторгу. К себе не звал – Лена с ней не общалась, и я не смела ее осуждать. Зачем идти туда, где тебя презирают? Равновесие было хрупким, но работающим. Пока не грянул гром.
Инсульт случился внезапно. Хотя, зная мамино давление и ее патологическое нежелание лечиться, можно сказать – закономерно. Я прилетела на третий день, когда она уже пришла в себя в реанимации. Половина тела парализована, речь разбита. Из бойкой, язвительной женщины она превратилась в беспомощное существо с испуганными глазами и перекошенным ртом. Мне стало жаль ее. В тот момент мне стало искренне жаль это сломленное тело.
Жалость – коварное чувство. Она застилает память туманом.
Лена пришла в больницу через неделю. Не по своей воле, конечно. Шла, потому что «так надо», поскольку муж просил, да и совесть требовала отдать последний долг. Она стояла в палате, – беременная, уже заметно, на шестом месяце, – и держала пакет с фруктами. Сережа мялся рядом.
Мама лежала, глядя в потолок. Услышав шаги, с трудом повернула голову. Глаза – единственное, что осталось живым на ее лице, – сфокусировались на Лене. В них не мелькнуло благодарности. Даже узнавания не проявилось. В них жила все та же, старая, знакомая липкая ненависть.
– У-у-у… – прохрипела она.
– Мам, Лена пришла тебя проведать, – громко, как глуховатому ребенку, сказал Сережа. – Фрукты принесла.
Мама собрала последние силы. Здоровая рука дернулась, пытаясь что-то схватить. Рот кривился в чудовищном усилии. И она справилась.
– Ду-ра... – выдавила она с таким презрением, на которое, казалось, у нее не осталось физических ресурсов. – У-би-рай-ся... Дура.
В палате повисла звенящая тишина. Лена побелела так, что я испугалась – сейчас упадет в обморок. Она очень медленно положила пакет на тумбочку, развернулась и вышла. Ни слова. Только стук каблуков по кафелю, гулкий и окончательный.
Сережа выбежал за ней. Я осталась стоять, глядя на мать. Она тяжело дышала, но в глазах ее тлело что-то вроде удовлетворения. Торжество. Даже парализованная, беспомощная, она умудрилась нанести удар. Она плюнула в ту, что пришла с миром.
Дальше встал вопрос, мучительный и неизбежный: что делать? Мамина квартира – старый фонд, пятый этаж без лифта, узкие двери, куда не протиснутся ходунки. Сама она была полностью лежачей. Требовала ухода 24/7.
– Я ее к себе не пущу, – сказала Лена Сереже вечером на кухне. Голос не дрожал, он звучал как сталь. – Ты меня слышал? Я беременна. У нас будет ребенок. Я не стану жить с человеком, который меня ненавидит и желает мне зла. Если она появится здесь – я уйду. Соберу вещи и уйду. И ты меня больше не увидишь.
Это был не ультиматум даже. Это была констатация факта. Лена не кричала и не плакала. Она просто защищала своего нерожденного ребенка от яда, который отравил бы их существование с первого дня.
Сережа сидел, опустив голову. Он знал: жена не блефует. И он знал мать. Окажись она в их квартире – превратила бы их жизнь в ад. Требования, капризы, шантаж здоровьем, бесконечная грязь, льющаяся на Лену. И он выбрал.
Мама плакала. Когда брат привез в ее же старую квартиру и объяснил, что жить она будет здесь, – зарыдала. Кривые слезы текли по щекам, мать тянула к нему руки, мычала что-то невнятное, пытаясь пробудить жалость.
– Сы-но-чек... к те-бе… – хрипела.
– Мам, это невозможно, – отвечал он, отводя глаза. – Лена не может... Я не могу рисковать семьей.
Она не понимала. В ее картине мира дети – это вечные должники. Она их родила, выкормила, вынянчила – значит, они ее собственность. Никогда не понимала, как можно променять мать, пусть и больную, на какую-то «чужую бабу». Не могла взять в толк, что сама, своими руками, годами строила стену между собой и его семьей. И теперь, когда рухнула она, стена осталась.
Мы с братом скинулись на двух сиделок. Дорого, сложно, но это цена нашего спокойствия. Они сменяют друг друга, готовят, стирают, меняют белье. Настоящие профессионалы. Им все равно, какой у нее характер. Эти люди делают работу за деньги.
По субботам брат ездит к ней. Раз в неделю. Сидит на стуле у кровати, смотрит в окно, слушает невнятное бормотание и жалобы на сиделок. Сыновний долг выполняется по расписанию. Но близости нет. Тепла нет. Только усталость и тень вины, которую мать умело на него навешивает одним своим присутствием.
А я часто вспоминаю соседку, тетю Валю с нашего старого этажа. У них жила бабушка, Мария Ивановна. Я помню, как в детстве забегала к ним и заставала одну и ту же картину: бабушка в кресле, укутанная пледом, а рядом сын с невесткой.
Мария Ивановна тоже была лежачей, поскольку перенесла инсульт. Но разница была в том, что она излучала душевное тепло. Она не могла ходить, но глаза ее улыбались. Рассказывала, как могла, внукам сказки, шутила с невесткой, просила поправить подушку так ласково, что это не раздражало, а вызывало желание помочь. Она была благодарна за каждый глоток воды, за каждое слово. Знала: дети – это не инструмент, а подарок. Ее любили искренне, до слез. Когда она умерла, плакали навзрыд, как люди, потерявшие самое дорогое, а не как получившие освобождение.
Моей маме такой не стать никогда. Даже если бы прожила сто лет. Она так и не поняла главного: любовь – это эхо. Ты кричишь в горы то, что у тебя на душе. Если кричишь злобу – она возвращается злобой. Если шепчешь нежность – возвращается теплом.
Теперь мама лежит в своей квартире, смотрит в потолок и ждет субботы. Ей одиноко, страшно и обидно, что Лена не приходит, что я далеко, что сиделки сменяются и им до нее нет дела. В редкие минуты видеозвонков я вижу в ее глазах тоску. Но стоит ей открыть рот – из горла вырывается все то же привычное ворчание.
– Си-дел-ка... пло-хая... – жалуется она. – У-бра-ла... крем не туда...
Я киваю, успокаиваю, но внутри пустота. Знаю: если бы я сидела у ее кровати каждый день, через неделю меня бы снова накрыло тем старым, липким ужасом. Она не изменилась. Инсульт отнял тело, но не лишил яда, копившегося десятилетиями.
Мы с братом перезваниваемся, обсуждаем счета за сиделок, лекарства, ремонт. Как бизнес-проект. Как логистическую задачу. Поддерживаем друг друга, потому что в одной лодке. Дети, которые бежали – кто физически, кто эмоционально. И теперь, глядя на беспомощную мать, не чувствуем ни радости, ни торжества справедливости. Только глухую, бесконечную усталость и печаль оттого, что все могло быть иначе. Если бы она умела просить, а не требовать. Если бы видела в нас людей, а не свою собственность. Тогда сейчас у ее кровати сидела бы не чужая женщина за деньги, а невестка, гладила бы ее по руке и рассказывала о внуке. И брат приезжал бы не из чувства долга, а от желания поговорить, посоветоваться, поделиться радостью.
Иногда мне снится сон. Мама выздоравливает, встает, голос ее становится прежним – но не визгливым, а чистым. Она улыбается и говорит: «Прости меня, дочка. Я была неправа. Просто хотела, чтобы вы были рядом». Просыпаюсь с мокрой от слёз подушкой и комом в горле. Хочу позвонить ей, сказать, что люблю.
Но потом беру телефон, набираю номер и слышу в трубке знакомое до боли:
– Ну наконец-то! Я уже заждалась! Ты что, не можешь нормально звонить? Совсем про мать забыла! Какая же ты неблагодарная…
И я понимаю: это был всего лишь сон. А реальность – это две сиделки, субботние визиты по расписанию и вечное эхо в горах, которое возвращает нам только то, что мы когда-то отправили в небо. Мама осталась одна со своим характером. И это, пожалуй, самый страшный приговор, который она вынесла себе сама.