Дарья Десса. Авторские рассказы
Запретное слово «мама»
Моя мать всегда была для меня загадкой, которую я разгадывала всю жизнь, но так и не нашла ответа. Она появилась на свет в том же году, что и бабушка, но в совершенно другой эпохе – там, где время течет совершенно иначе, быстрее и жёстче, а ответственность – это слово из ругательного словаря. Мама родила меня, когда ей исполнилось семнадцать лет. Конечно, бабушка пыталась противиться этому событию. Говорила, что дочери надо учиться, получать высшее образование, строить карьеру, найти нормального мужа, завести семью и так далее. В ответ она услышала, что её дочь оставит ребенка и будет воспитывать сама. И точка.
Поразительно, но она ненавидела это слово. «Мама». Для нее оно звучало как приговор, как клеймо, как признание поражения в гонке за вечной молодостью. На людях я должна была называть её Настей. Просто Настей. Подругой. Сестрой. Кем угодно, только не тем, кем она была на самом деле. Это была её маленькая театральная постановка, где мне досталась роль без слов, а она играла главную героиню – свободную, беззаботную девочку, которая по ошибке оказалась в компании скучного ребенка.
Я помню тот день на бульваре так ясно, словно это произошло вчера, хотя календарь показывает, что прошли десятилетия. Мне было пять лет. Тот возраст, когда мир состоит из ярких пятен, запахов и осколков впечатлений. Мы гуляли. Весна была в разгаре, воздух пах талым снегом и дешевыми духами, которыми обильно опрыскалась мать. Она была красива той дикой, пугающей красотой, которая заставляет оборачиваться мужчин и сжимать губы женщинам. Ей было всего двадцать два, но она казалась мне древней, всемогущей и ужасно далекой.
На бульваре мы встретили компанию. Смех, сигаретный дым, звонкие голоса – всё это слилось в один гулкий коктейль, который я, пятилетняя, впитывала, как губка. Я слонялась рядом, собирая палочки, выискивая в траве прошлогодние желуди. Мне было скучно, но спокойно, пока я не нашла идеальную палку – прямую, гладкую, похожую на скипетр сказочного короля.
Счастье переполняло меня. Это была моя находка, мой трофей, которым я хотела поделиться с самым близким человеком. Я подбежала к ней, растолкав локтями чужие ноги, и закричала на всю аллею, не таясь, не боясь:
– Мама! Мама, смотри!
Воздух замер. Смех оборвался, словно кто-то нажал на кнопку «стоп» на старом магнитофоне. Я не успела понять, что произошло. Удар был хлестким, звонким, он обжёг щеку огнем и оставил во рту привкус крови. Пощечина. От мамы. При всех.
Я замерла, держась за палку, глаза наполнились слезами, но крик застрял в горле. Она смотрела на меня сверху вниз – не с любовью, не с жалостью, а с ледяной яростью. Её глаза, подведенные черным карандашом, метали молнии.
– Я что тебе говорила? – прошипела она, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовала запах табака и жвачки. – Называй меня Настей! Чё ты орёшь «мама, мама»? Ты тупая?
Компания молчала. Кто-то отвернулся, кто-то хихикнул в кулак. Для них это была драма, бесплатное представление. Для меня – конец света. В моей голове вообще никак не укладывалось, за что именно я получила. Что сделала плохого? Позвала маму? Показала палку? Была собой?
Я убежала в кусты, шиповник царапал руки, но не чувствовала боли. Там, за густой зеленью, где пахло сырой землей и одиночеством, плакала. Громко, навзрыд, размазывая слезы по грязным щекам. Мне было обидно до боли в груди. Я не понимала её. Она была как инопланетянка, которая случайно оказалась моей матерью и теперь стыдилась этого факта.
Ей было двадцать два. Она хотела гулять, флиртовать, носить мини-юбки и чувствовать себя центром вселенной. Быть «мамой» – значит быть взрослой, ответственной, скучной. Это значило ходить на родительские собрания, варить суп, стирать ползунки. Она не подписывалась на это в семнадцать. И теперь, вымещая свою злость на мне, пыталась стереть само понятие материнства из своей биографии. Ей казалось, что если она заставит меня называть её Настей, то магическим образом отменит мой факт рождения.
Она запрещала мне говорить правду. «Скажи, что я твоя сестра», – наставляла она меня перед выходом из дома, красясь перед зеркалом. И говорила. Привыкла лгать учителям, друзьям, соседям. Я росла с ощущением, что моё существование – это чья-то постыдная ошибка, которую нужно скрывать.
Время шло. Я взрослела, а мать, казалось, застряла в одном возрасте. Ей всегда было пятнадцать. Это была её мантра, защитный щит от реальности. Я росла высокой, неуклюжей девочкой, которая старалась быть незаметной, чтобы не спровоцировать очередной приступ материнского стыда. Когда мне исполнилось двадцать, уже сама стеснялась своей матери. Не того, что она молодая, а того, как отчаянно пыталась этой молодости соответствовать.
Она по-прежнему носила юбки, которые едва прикрывали ягодицы, красилась как кукла Барби и тусовалась с ребятами вдвое моложе её. Я смотрела на неё и видела человека, который прожигает свою жизнь, пытаясь удержать уходящий поезд. И тогда, в мои двадцать, она выдала мне очередной перл своей философии.
Мы сидели на кухне, она пила кофе и курила, глядя в окно.
– И запомни, – сказала она небрежно, стряхивая пепел на пол, – не смей мне ребёнка в подоле приносить. Я до 55-ти бабушкой становиться не собираюсь. Выкину обоих и поминайте, как звали. Не приму этого. Поняла?
В её голосе не было шутки. Она говорила это с той же ледяной уверенностью, с которой когда-то ударила меня на бульваре. Для неё внук был не продолжением рода, не маленьким человечком, а клеймом «старости». Бабушка – это узлы, вязание, пирожки, телевизор. Бабушка – это приговор. А она была Настей, вечной тусовщицей, девушкой, которая живет одним днем.
Её фраза «Мне всегда 15!» звучала в нашем доме как заклинание. Она старалась казаться моложе до тридцати пяти, до сорока... Мини-юбки, шпильки, блестки. Цеплялась за эти атрибуты юности, как утопающий за соломинку, не понимая, что выглядит при этом нелепо. Но кто я такая, чтобы судить её? Я была лишь свидетелем трагедии женщины, которая так и не научилась любить себя вне рамок мужского внимания.
А потом грянула беда. Или благодать, смотря как посмотреть. Болезнь подкралась тихо, но жестоко. Семь лет назад, когда матери было всего сорок, её организм, измотанный вечным стремлением быть пятнадцатилетней, начал сдавать. Менопауза накрыла преждевременно, как лавина. Проблемы с почками, аллергии, которые превратили её лицо в постоянную маску раздражения, гормональные сбои.
Красота и молодость покинули её не постепенно, как уходит лето в осень, а мгновенно, как выключают свет. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Тот идол, которому поклонялась всю жизнь – молодое тело, – рассыпался в прах. Больше не могла носить шпильки: ноги отекали и болели. Платья сорок четвертого размера больше не застегивались на её разболевшемся теле.
Она грустила. Но не из-за того, что здоровье ушло. Не из-за боли или немощи. Тосковала лишь по шпилькам и размеру одежды. Это было её главным горем. Чахла над своей мини-юбкой, которая висела в шкафу как памятник ушедшей эпохе, как знамя побежденной армии. Иногда я заставала её в спальне: она сидела на кровати, держала в руках этот кусок ткани и плакала по утраченной возможности быть «Настей», по своему выдуманному миру, где она вечно молода.
Мне сейчас тридцать. Ей – сорок семь. Она выглядит старше своих лет, хотя всё ещё пытается мазать лицо толстым слоем тонального крема и красить губы ярко-красной помадой. Но зеркало беспощадно. И я, глядя на неё, чувствую сложный коктейль из жалости, обиды и какой-то щемящей нежности к этому потерянному ребенку, который так и не вырос.
В последний год что-то изменилось. Может, одиночество давало о себе знать, может, биологические часы тикали уже не у меня, а у неё, но она начала странные разговоры.
– Ну что, – спрашивала она, сидя в кресле, укутанная в плед, словно старушка, хотя язвительно обижалась на это сравнение. – Когда родишь-то? Часики-то тикают.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Той, которая грозилась выгнать меня с ребенком и не становиться бабушкой до пятидесяти пяти?
– А как же твое наставление? – не выдержала я однажды. – Что до твоих 55 лет никаких «бабушка»? Ты же говорила, выкинешь нас.
Она махнула рукой, и в этом жесте было столько же инфантильности, сколько и в её юношеских выходках.
– Эх, вы, – протянула она с какой-то деланной небрежностью. – Ну так не будет меня называть бабушкой, а по имени. Проблема-то? Настя – и всё тут.
Я смотрела на неё и не знала, плакать или смеяться. Вроде взрослая женщина. Жизнь прожила. Через болезнь прошла. А с головой беды, как в подростковом возрасте. Она так и не поняла главного. Не в имени дело. Не в том, как её назовут – бабушкой, Настей или королевой Франции. Дело в том, кем готова быть внутри.
Она всё ещё играет в «Настю», которой нет. Хочет внука, но не желает ответственности и возраста, который с ним придет. Думает, что если переименовать папку, то изменится её содержимое, и если ребенок станет называть её только по имени, она навсегда останется молодой.
Я смотрела на неё, на её любимую мини-юбку, которую она так и не решилась выбросить, на воспаленные глаза, в которых всё ещё жил страх показаться старой, и понимала, что моя мать – это самая одинокая женщина, которую знаю. Построила стену между нами, чтобы защитить свою иллюзию, и теперь, когда иллюзия рухнула, пыталась перелезть через обломки, но не знала как.
Не знаю, будут ли у меня дети. Не могу ответить, сумею ли переступить через эту гору обид и страхов, которые она во мне выстроила. Но одно знаю точно: если у меня будет дочь, никогда не ударю её за то, что она назвала меня мамой, и никогда не попрошу её называть меня по имени, чтобы скрыть свой возраст. Потому что быть мамой – это не про молодость или старость. Это про любовь, которой моя мать так и не научилась, застряв навсегда в свои вечные пятнадцать.