Ольга бежала по лужам, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, и она даже не пыталась их вытирать. В голове билась одна мысль: «Они у мамы. Они у мамы».
Двор выглядел обычно — качели, песочница, голые кусты сирени. Но у подъезда стояли двое. Тот, с царапинами, прислонился к стене и курил, глядя на её окна. Второй — крупный, лысый, в кожаной куртке — сидел на корточках, сплёвывая семечки. Увидев Ольгу, он медленно, по-хозяйски, поднялся.
Ольга остановилась в пяти метрах от них. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги держали. Странное дело — внутри вдруг образовалась пустота. Страх ушёл, осталась только злость. Холодная, тяжелая, как тот самый кирпич, которым был вымощен переулок.
— Вернулась, — лысый ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы. — А мы тебя заждались. Долго бегала?
— Где моя мама? — голос Ольги прозвучал неожиданно ровно. Она сама удивилась этому спокойствию.
— Мамка твоя дома, — лениво ответил тот, с царапинами, отлепляясь от стены. Он был спокоен, даже расслаблен. — Сидит, не рыпается. Умная тетка. Сразу поняла, что с нами шутки плохи. А ты, я смотрю, смелая. Одна пришла. Или ментов вызвала?
— Не вызвала, — Ольга сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Чего вам надо?
— Поговорить, — он шагнул к ней. Теперь между ними было меньше трёх метров. — Ты, Ольга, не поняла, видать. Я же тебе русским языком сказал: забери заявление. А ты на попятную пошла, да? В прокуратуру собралась?
— Я забрала заявление.... — начала Ольга и осеклась.
— Да что то не вериться, — лысый довольно осклабился.
-Серый,а ты ей веришь?
Сергей — теперь она знала его имя — молчал, глядя на Ольгу странным взглядом. Не злым, не насмешливым. Таким, каким смотрят на что-то давно знакомое, но забытое.
— Дура ты, девка, — продолжал лысый. — Жила бы спокойно — и мы бы не тронули. А теперь придётся тебя учить, чтоб неповадно было. Сначала тебя, потом мамку твою...
Он не договорил.
Дверь подъезда распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стояла мама. Растрёпанная, в домашнем халате, накинутом на плечи поверх ночной рубашки, босиком — видимо, выскочила, не успев обуться. В правой руке у неё был большой кухонный нож — тот самый, которым она всегда резала хлеб. Лезвие тускло блестело в свете фонаря.
— Не троньте её! — закричала мама не своим голосом. Она сбежала по ступенькам и встала между Ольгой и мужчинами, раскинув руки, заслоняя дочь собой. — Убью, сволочи! Близко подойдите — убью!
Лысый попятился, выставив руки.
— Ты чё, бабка, сдурела? — забормотал он, отступая. — Нож убери! По бубну схлопотать хочешь?
— А ну пошли вон отсюда! — мама шагнула на него с ножом, и лысый отскочил, споткнувшись о бордюр. — Я сказала — вон! Милицию вызову!
— Да мы сами... — начал было лысый, но осекся, глядя на Сергея.
Сергей стоял неподвижно. Он смотрел на мать Ольги, на нож в её дрожащих руках, на её растрёпанные седые волосы, на безумную решимость в глазах. И вдруг в его лице что-то дрогнуло. Злая усмешка сползла, уступив место чему-то другому — растерянности, почти детской.
— У меня мать такая же была, — сказал он тихо, будто сам себе. Ни на кого не глядя. — В деревне, давно. Тоже за меня, бывало, с вилами выходила, когда старшие пацаны обижали. Пока не сдохла. От пьянки. Я тогда в зоне был, даже на похороны не пустили.
Повисла тишина. Только дождь шумел по лужам. Лысый замер, не понимая, что происходит. Мама не опускала нож, но в глазах её мелькнуло что-то — не страх, не злость, а усталое понимание.
— Уходите, — сказала мама твёрдо. — Оба. И чтобы я вас больше здесь не видела. Поняли?
Сергей кивнул. Медленно, будто через силу. Развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Лысый, матерясь сквозь зубы, потрусил за ним, на ходу оглядываясь и грозя кулаком.
Когда они скрылись за углом, мама выронила нож. Он звякнул об асфальт и отлетел в сторону. Мама покачнулась, и Ольга подхватила её, обняла изо всех сил.
— Мама, мамочка, — шептала она, чувствуя, как мамино тело трясётся в её руках. — Прости меня, прости...
— Молчи, — мама гладила её по мокрым волосам дрожащей рукой. — Молчи, доченька. Я тебя никому не отдам. Слышишь? Никому.
Они стояли под дождём, прижавшись друг к другу, и дождь смывал слёзы, страх, всю ту грязь, что налипла за эти недели. Где-то вдали завыла собака, хлопнула дверь подъезда, зашуршали шины проезжающей машины. А они стояли, и время для них остановилось.
Потом мама отстранилась, вытерла лицо ладонью и сказала деловито, как всегда говорила на работе:
— Пошли в дом. Простынешь. Завтра будем решать, что делать.
Дома мама заставила Ольгу выпить горячего чаю с малиной и уложила спать, как маленькую. Сама села рядом на стул, взяла за руку.
— Рассказывай, — сказала она. — Всё рассказывай. С самого начала.
И Ольга рассказала. Всю ночь, до самого утра, взахлёб, с рыданиями, с остановками, когда слова застревали в горле. Про переулок, про удар, про царапины, про встречу у ларька, про милицию, про угрозы. Мама слушала молча, только гладила её по руке. И когда Ольга закончила, сказала:
— Завтра идём к тёте Наде. Она следователь, она у нас в больнице лежали после аварии. Хорошая баба, справедливая. Она поможет.
— А если не поможет? — всхлипнула Ольга.
— Значит, будем сами, — мама посмотрела ей прямо в глаза. — Вдвоём мы сила. Запомни это.
*****
Тётя Надя — Надежда Петровна — приехала на следующий же день, как только мама позвонила. Высокая, сухощавая женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и цепким взглядом поверх очков. Выслушала Ольгу внимательно, не перебивая, только изредка задавала уточняющие вопросы.
— Так, — сказала она, когда Ольга закончила. — Значит, в районном отделении заявление забрала под угрозой. Понятно.Ладно, будем работать.
— А вы сможете? — робко спросила Ольга. — Они же говорили, а вдруг у них везде люди...
— У меня тоже люди, — усмехнулась тётя Надя. — И главное — закон. А эти козлы, похоже, думают, что закон не для них. Ничего, мы им быстро объясним.
Она уехала, а через два дня позвонила и сказала коротко: «Обоих взяли. Готовься давать показания».
Сергея и Черепа — того самого лысого, которого звали Виктор Черепанов по кличке Череп — задержали одновременно. Сергей, как оказалось, давно был на заметке: кражи, разбои, мелкое хулиганство. Он сразу пошёл на сделку со следствием и начал сдавать всех подряд. Выяснилось, что за Черепом тянется длинный хвост: нападения, грабежи, даже одно изнасилование год назад, о котором жертва побоялась заявить. Но теперь, когда дело вскрылось, нашлись и свидетели, и улики.
Сергей в камере вёл себя тихо. На допросах отвечал односложно, не отрицал своей вины, но и не каялся. Следователи плечами пожимали: «Странный мужик. Вроде и сознаётся, а вроде и плюет на всё. Как будто ему уже всё равно».
Ольгу вызывали на допросы несколько раз. Каждый раз, когда она проходила по коридору и видела Сергея в сопровождении конвоя, он отводил глаза. Не нагло, не насмешливо — именно отводил, будто ему было стыдно. Или больно. Она не понимала.
Мама ходила с ней на все допросы, сидела в коридоре, ждала. Тётя Надя держала их в курсе: дело продвигается, скоро суд. Сергею светит лет восемь, а то и десять, если докажут всё, что на него накопали.
— А ты как хочешь? — спросила тётя Надя как-то у Ольги. — Чтобы ему дали по максимуму?
Ольга задумалась. Раньше, в первые дни после нападения, она хотела одного — чтобы его наказали. Чтобы он сгнил в тюрьме, чтобы ему было так же больно, как ей. Но теперь... теперь внутри поселилось что-то другое. Не жалость — нет, жалости не было. Но какое-то странное чувство, что всё не так просто.
— Не знаю, — честно ответила она. — Пусть суд решает.
А через месяц пришло письмо.
Конверт был серый, казённый, с обратным адресом СИЗО-2. Ольга долго держала его в руках, не решаясь вскрыть. Мама заглянула через плечо:
— От него?
— Похоже.
— Читай. Я рядом посижу.
Ольга вскрыла конверт дрожащими руками. Внутри — листок в клетку, вырванный из общей тетради, исписанный корявым, почти детским почерком. Строчки прыгали, съезжали вниз.
«Ольга, здравствуй.
Не знаю, имею ли право тебе писать. Наверное, нет. Но молчать тоже сил нет.
Меня зовут Сергей. Тогда, в переулке, я был не человек. Я был зверь. Я много чего пил в тот день, но это не оправдание. Я и трезвый бывает зверею. Это во мне с детства.
Вспоминать ту ночь — как в чёрную яму смотреть. Помню только твой крик и то, как ты царапалась. Сильно царапалась, как кошка. А потом твои глаза, когда мы встретились у ларька. В них был такой ужас, что меня самого затрясло. Я на это имел право? Нет.
Я в камере много думал. Всю жизнь думал, что я жертва: детдом, зона, баба, которая сбежала с дочкой. А выходит, что я сам зло делал. И тебе сделал. И другим.
Я себя не оправдываю. Просто хочу, чтобы ты знала: я не всегда был таким. Или всегда? Не знаю уже. Может, и всегда.
Если захочешь прийти на свидание — я скажу спасибо. Если нет — пойму. Ты мне ничего не должна.
С уважением, Сергей».
Ольга перечитала письмо пять раз. Потом отложила и долго смотрела в окно, на серое февральское небо. В голове было пусто и гулко. Ни ненависти, ни жалости. Только странная, тягучая пустота.
Мама молчала, ждала.
— Поеду, — сказала Ольга наконец. — Не знаю зачем. Но поеду.
— Подумай хорошо дочка,зачем тебе это?— мама была против...
*****
СИЗО.. Долгие проверки — паспорт, пропуск, досмотр. Железные двери с глазками, конвойные с равнодушными лицами. Ольгу трясло, но она заставляла себя идти вперёд.
Комната для свиданий была разделена толстым стеклом. Телефонные трубки по бокам. Сегодня без решётки — свидание разрешено как «содействие следствию». Ольга села на пластиковый стул и стала ждать.
Он вошёл через минуту. Конвоир снял наручники и вышел. Сергей сел напротив. Ольга смотрела и не верила глазам. Это был не тот зверь из переулка и не тот наглый мужик с царапинами. Перед ней сидел осунувшийся, постаревший лет на десять человек. Бледный, с глубокими тенями под глазами, в казённой робе. Руки, те самые руки, которыми он её душил, лежали на столе сцепленными в замок и мелко дрожали.
Он первым взял трубку.
— Спасибо, что пришла, — голос сел, хрипел. — Я не ждал, если честно.
Ольга молчала, разглядывая его. Сквозь стекло она видела шрамы на его душе так же ясно, как те царапины на щеке, от которых остались бледные шрамы.
— Зачем ты меня позвал? — спросила она наконец. Голос звучал ровно, чуждо для неё самой.
Он долго молчал, теребя трубку.
— Рассказать хочу. Не чтобы пожалела. Чтобы поняла, что не просто так я зверем стал. Хотя понимаю — тебе-то какая разница? Тебе от этого не легче.
— Рассказывай, — Ольга сама удивилась своим словам.
И он рассказал.
Детдом с пяти лет. Мать пила, отец сидел. Забрали, когда соседи вызвали милицию — она его пьяная чуть не задушила. В детдоме били старшие, воспитатели — за дело и просто так. Он научился драться, потом бить первым. Потом зона — малолетка, первая судимость за кражу, чтобы выжить. Там его научили главному: либо ты бьёшь, либо бьют тебя. Он выбрал бить.
Потом женщина. Лена. Любил, кажется, первый раз в жизни. Ради неё работать пошёл, с зоной завязал. Дочка родилась — Света. Он её на руках носил, пелёнки стирал, ночами не спал. А Лена сбежала через два года с каким-то коммерсантом, и дочку забрала. Суд ей отдал — у него судимость, какой он отец?
Он остался один. Озлобился, запил. Начал срываться на тех, кто слабее. Сначала просто драки, потом... потом хуже. Та ночь с Ольгой была первой, когда он нападал на женщину.
— Ты царапалась, — повторил он. — И орала так, будто я не тело твоё, а душу рву. Ты дралась. Как та кошка. И знаешь... после этого я напился и пошёл по дворам. Хотел ещё кого-то найти. А нашёл щенка. Замёрзшего, под машиной. Сидит, трясётся, мокрый весь. Я наклонился, а он на меня посмотрел — и не зарычал, не укусил. Лизнул руку. И тут меня прорвало. Я сел в снег и разревелся, как баба. Впервые лет за двадцать. Стыдно, — он усмехнулся горько. — Стыдно стало перед щенком. А перед тобой — нет. И это самое страшное. Перед тобой мне стыдно только сейчас стало.
Ольга слушала и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то. Не ненависть, не жалость — а плотина, за которой она держала свой страх. По щекам текли слёзы, которых она не замечала.
— Ты убить меня хотел? — спросила она тихо.
— Нет, — он мотнул головой. — Убить — нет. Избить, унизить, сломать — да. Чтобы ты стала такой же пустой, как я. Чтобы твой страх меня накормил. Гадко? Гадко. Самому теперь тошно.
— А теперь?
— А теперь не знаю, — он посмотрел ей прямо в глаза. Впервые за всё время — прямо, не отводя взгляда. — Я в камере лежу и думаю: если бы та ночь не случилась, я бы дальше жил и не знал, что я — чудовище. А теперь знаю. И от этого знания деться некуда. Ты простишь?
Вопрос повис в воздухе. Ольга долго молчала.
— Не знаю, — ответила она честно. — Простить — значит забыть? Я не забуду никогда. Но... я попробую...И это, наверное, главное.
Он кивнул, и в глазах его блеснула влага.
— Спасибо и на этом.
Сергей поднялся и вдруг, уже у выхода, обернулся и одними губами сказал:
— Береги себя.
Ольга вышла на улицу и долго стояла, вдыхая морозный воздух. На душе было странно — легко и тяжело одновременно. Как будто она сдала экзамен, который сама себе назначила.
******
Процесс был закрытым — из-за характера преступлений и наличия несовершеннолетних потерпевших по другим эпизодам. Ольга пришла как потерпевшая. Мама сидела рядом, сжимая её руку.
Сергей сидел в клетке. Рядом с ним были другие — Череп и ещё двое, которых нашли по наводкам. Эти смотрели нагло, усмехались, переговаривались с адвокатами. А Сергей смотрел в одну точку — на Ольгу. Не просяще, а просто смотрел. Как на последнего человека, который видит в нём не номер.
Прокурор требовал строгого наказания — восемь лет строгого режима . Адвокат просил учесть явку с повинной, содействие следствию (Сергей действительно сдал всю группировку, подтвердил то, что Череп наговорил) и «особые обстоятельства личности».
Судья дал слово потерпевшей.
Ольга встала. В зале стало тихо — так тихо, что было слышно, как гудит лампа дневного света.
— Я не могу его простить, — сказала она, глядя прямо перед собой. Голос её не дрожал. — То, что он сделал со мной, останется со мной навсегда. Я не забуду эту стену, этот холод и этот ужас. Но я видела другого человека. Того, кто осознал, кем стал. Того, кому стыдно. И если есть хоть один шанс, что из него получится человек, а не зверь — я хочу, чтобы этот шанс у него был. Я не прошу о снисхождении. Я просто говорю, как есть.
В зале зашумели. Кто-то из знакомых Сергея выкрикнул: «Баба пожалела! » Судья стукнул молотком, призывая к тишине.
Сергей сидел, опустив голову. Плечи его вздрагивали.
Судья удалился на совещание. Вернулся через сорок минут.
Приговор — пять лет колонии строгого режима. Меньше, чем просил прокурор. С учётом явки с повинной, содействия следствию и «особого мнения потерпевшей, которое суд принимает во внимание».
Когда Сергея уводили, он обернулся и одними губами сказал: «Спасибо».
Череп получил семь лет. Остальные — от четырёх до шести.
На выходе из суда к Ольге подошла незнакомая женщина — худая, бледная, с потухшим взглядом.
— Ты Ольга? — спросила она тихо.
— Да.
— Я Лена. Бывшая жена Сергея. Вернее, гражданская жена. Мать его дочки.
Ольга опешила.
— Я слышала, что ты сказала в суде, — продолжала женщина. — И хочу сказать спасибо. Он, конечно, козёл и сволочь. Но он отец моей Светки. И она его любит. Дура ещё, маленькая, не понимает, что он натворил. А ты дала ему шанс когда-нибудь выйти и стать человеком. Может, и правда станет. Не знаю.
Она развернулась и ушла, не прощаясь.
Ольга с мамой долго стояли на ступеньках суда, глядя на серое небо.
— Поехали домой, дочка, — сказала мама. — Всё кончилось.
— Да, мам. Поехали.
*****
Первое письмо из колонии пришло через полгода. Сергей писал коротко, без жалоб: о работе в швейном цехе, о библиотеке, о том, что прочитал Достоевского («странно, но про каторгу он точно знал — прямо про меня написано»). В конце приписка: «Как ты?»
Ольга долго думала, отвечать или нет. Потом взяла ручку и написала несколько строк: «Живу нормально. Учусь. Не болей». Отправила и забыла.
Но письма продолжали приходить. Раз в два-три месяца, реже, но регулярно. Сергей писал о себе скупо, больше спрашивал о ней — как учёба, как здоровье, как мама. Иногда присылал фотографии: цех, общежитие, библиотека. На одной — он с книгой, на другой — с каким-то парнишкой, худым, колючим, с недоверчивым взглядом.
Подпись на обороте: «Это Коля. Из детдома, как я когда-то. Пацан трудный, злой на весь мир. Учу его работать. Вроде получается».
Ольга поступила в университет на психолога. Сначала думала о юридическом, но мама сказала: «Ты людей чувствуешь, тебе к ним надо». И оказалась права. Ольга училась с удовольствием, много читала, писала курсовые. Особенно её интересовала тема посттравматического роста — как люди переживают тяжёлые события и становятся сильнее.
На третьем курсе она пошла волонтёром в кризисный центр для женщин. Помогала тем, кто попал в такую же ситуацию, как она когда-то. Разговаривала, успокаивала, объясняла, что жизнь не кончается, что можно выжить и стать счастливой. Многие не верили, смотрели затравленно. Но некоторые возвращались потом, говорили спасибо. И это было главное.
Дома у неё появился рыжий кот. Она взяла его из приюта, назвала просто — Рыжий. Он спал у неё в ногах и мурлыкал, когда она засиживалась за учебниками. Иногда, глядя на него, она вспоминала рассказ Сергея про щенка под машиной. И думала: может, в каждом звере есть что-то человеческое, если суметь разглядеть.
Письма от Сергея она складывала в отдельную коробку. К концу второго года набралась целая стопка. Мама иногда спрашивала: «Что пишет?» Ольга отвечала коротко. Мама не лезла, уважала её право на личное.
Однажды, перечитывая старые письма, Ольга поймала себя на мысли, что ждёт их. Не как новостей от врага — как весточек от человека, с которым её связала самая страшная ночь в жизни. Связала и развела по разным берегам. Но мостик остался — эти тонкие листочки в клетку.
*******
Ольга сидела в своём кабинете в центре «Преодоление». За окном цвели яблони, и ветер заносил в открытую форточку белые лепестки. На стене висела фотография: рыжий кот на подоконнике, за окном — снег. Старая, выцветшая, но дорогая сердцу.
В дверь постучали.
— Войдите.
Вошла девушка — лет двадцати, не больше, с затравленным взглядом и синяком под глазом. Села на краешек стула, сцепила руки в замок, замерла.
— Меня Ира зовут, — сказала она тихо. — Мне сказали, вы помогаете... таким, как я.
Ольга кивнула, налила чай из термоса, поставила перед девушкой. Посмотрела внимательно, с той спокойной уверенностью, которая приходит только с опытом.
— Рассказывай, — сказала она просто.
Ира заговорила. Сначала сбивчиво, запинаясь, потом смелее. О муже, который пьёт и бьёт, о страхе, о том, что некуда идти, о родителях, которые не верят («сама виновата»), о маленьком сыне, которого жалко больше себя.
Ольга слушала и перед глазами стояла другая женщина — она сама, пять лет назад. Только тогда у неё не было такого кабинета, такой поддержки, такой уверенности, что всё будет хорошо. Был только страх и холодная стена.
Когда Ира закончила и вытерла слёз
Ольга сказала:
— Ты сделала первый шаг. Самый трудный. Остальное мы пройдём вместе. Я знаю, о чём говорю.
Ира подняла на неё глаза.
— Вы тоже через это прошли?
— Прошла, — Ольга улыбнулась. — И знаешь что? Я выжила. И ты выживешь. А он... он пусть идёт своей дорогой. Твоя дорога теперь отдельно.
Она протянула Ире список телефонов — приют, психолог, юрист, социальная служба.
— Звони в любое время, если станет страшно. Поняла?
Ира кивнула, сжала листок в кулаке, как величайшую ценность. Потом встала и уже в дверях обернулась:
— А вы... вы счастливы?
Ольга задумалась на секунду.
— Да, — сказала она. — Счастлива. По-своему. Но счастлива.
Вечером она шла домой через парк. Яблони цвели, пахло мёдом и молодой листвой, в воздухе кружились лепестки. Она остановилась у фонтана, посмотрела на воду, на детей, бегающих вокруг. Достала телефон, набрала сообщение.
«Серёжа, спасибо за последнее письмо. Рада, что у тебя всё налаживается. Колька молодец, что в институт поступил. Я тут подумала: знаешь, а ведь та ночь в переулке могла сломать нас обоих. Но почему-то не сломала. Может, потому, что мы оба захотели жить по-человечески. Не знаю. Просто хотела сказать: я тебя не простила. Но я рада, что ты есть. Живи. Оля».
Отправила. Сунула телефон в карман и пошла дальше, вдыхая весенний воздух полной грудью.
На лавочке, греясь в лучах закатного солнца, сидел рыжий кот. Тот самый, из приюта. Он лениво щурился, поглядывая на Ольгу. Она присела рядом, погладила его по пушистой спине. Кот замурлыкал, ткнулся головой в ладонь.
— Ну что, рыжий, — сказала Ольга. — Живём дальше?
Кот согласно моргнул.
Где-то далеко на севере, в маленьком городке, в котельной у железной дороги, мужчина с поседевшими висками читал сообщение на старом телефоне. Долго смотрел на экран. Потом перечитал ещё раз. Вытер глаза рукавом промасленной куртки и пошёл проверять давление в котлах.
Ночь была тихой. Звёзды светили ярко, как обещание.
******
Десять лет спустя
Ольга защитила диссертацию по психологии посттравматического роста. Открыла свой центр — теперь уже не маленькую комнату, а целое отделение при городской больнице, куда приезжают женщины со всей области. На стене в её кабинете висит старая, выцветшая фотография: рыжий кот на подоконнике, за окном — снег.
Кота давно нет. Но память о нём осталась.
В ящике стола — пачка писем, перевязанная бечёвкой. Последнее пришло год назад. Короткое:
«Оля, здравствуй. Я женился. Жену зовут Тамара, она вдова, у неё двое детей — мальчик и девочка. Мы в посёлке живём, я на котельной, она в школе уборщицей. Дети хорошие, привыкли ко мне. Колька приезжал на свадьбу, институт закончил, инженером работает в городе, не забывает, звонит. Называет батей. Смешно — я ему почти как отец, хоть и неродной.
Спасибо тебе за всё. За то, что пришла тогда, за то, что поверила, за то, что научила верить в себя. Если бы не ты, я бы сгнил в зоне или вышел бы таким же зверем. А ты дала шанс. Не знаю, заслужил ли, но ты дала.
Ты спасла не одно тело — ты спасла душу. Низкий поклон тебе и маме твоей.
Сергей».
Ольга перечитывает эти строки и каждый раз удивляется одному и тому же: как из такой тьмы, из такого ада может вырасти свет. Не для всех, не всегда. Но иногда — может.
Она закрывает ящик, смотрит в окно. Там, за стеклом, шумит большой город, живут своей жизнью тысячи людей. Где-то среди них — её бывший враг, а теперь просто человек, с которым их связала самая страшная ночь в её жизни. Связала и развела по разным берегам.
Но мостик остался.
Пришла смс...Оля открыла новое письмо — от Иры, которая теперь сама стала психологом и работает в её центре. Пишет из роддома:
«Оля, я родила дочку сегодня ночью. Три восемьсот, пятьдесят два сантиметра, здоровая, кричит так, что стёкла дрожат. Назову Ольгой. В честь тебя. Спасибо, что ты есть».
Ольга улыбается и начинает писать ответ. За окном — весна. Яблони цветут, и ветер заносит лепестки прямо на подоконник.
Где-то далеко на севере, в маленьком посёлке, мужчина с седыми висками сидит на крыльце своего дома и смотрит на закат. Рядом возится в песке чужая-родная девочка, зовёт его «папа Сережа». Он подхватывает её на руки, и она хохочет, запрокидывая голову.
Он смотрит на небо и думает о той, другой девочке, которая давно стала женщиной. О той, которая не простила — но дала шанс. О той, которая спасла.
Спасибо, Оля.
Конец...