Осень в тот год выдалась долгой и злой. Листья облетали нехотя, цеплялись за ветки до самого ноября, а дожди лили так, будто небо прорвало и никто не собирался его зашивать. Вечер двадцать третьего октября запомнился Ольге на всю жизнь — каждым звуком, каждым запахом, каждым ударом сердца.
Дискотека в ДК «Юбилейный» гремела музыкой до одиннадцати. Ольга танцевала с подружками под «Руки Вверх» и «Кар-Мэн», пила газировку с сиропом и смеялась над глупыми шутками парней из параллельной группы. Катя, её лучшая подруга, весь вечер строила глазки какому-то студенту из педагогического, а Ленка спорила с охранником, что ей уже есть восемнадцать. Обычный вечер, обычная молодость, обычное счастье — которое замечаешь только тогда, когда его отнимают.
— Оль, пойдём с нами, — тянула её за рукав Катя, когда они уже выходили на улицу. — Нас Витя с другом проводят, весело будет.
— Да мне в другую сторону, — отмахнулась Ольга. — Я тут рядом, через дворы пятнадцать минут.
— Через дворы? — Ленка скривилась. — Там же темно....
— Не выдумывай, — Ольга поправила сползающую лямку платья. — Фонари горят. Я каждый день так хожу.
Она соврала. Через дворы она ходила редко, только когда очень спешила. Но сегодня дико хотелось спать — ноги гудели от каблуков, голова от музыки, а завтра на первую пару. Идти в обход — лишних сорок минут.
— Как хочешь, — Катя чмокнула её в щёку. — Звони, как дойдёшь.
— Ага.
Они разошлись на перекрёстке: подружки — налево, к остановке, Ольга — направо, в арку, ведущую во дворы. Она обернулась и помахала им рукой. Катя что-то крикнула про то, что завтра позвонят, но ветер унёс слова. И через секунду Ольга осталась одна.
В арке гулял сквозняк, выстуженный, промозглый. Она зябко повела плечами, накинула капюшон и ускорила шаг. Дворы были старые, пятиэтажки хрущёвской постройки, кое-где погасли фонари — то ли лампочки перегорели, то ли хулиганы разбили. Под ногами хлюпала вода, перемешанная с грязью и прелыми листьями. Воняло мокрым бетоном и кошачьей мочой.
«Надо было с ними пойти, — подумала Ольга в сотый раз. — Ну и что, что долго. Зато весело».
Она прошла мимо мусорных баков, из которых вылез тощий чёрный кот и уставился на неё зелёными глазищами. Ольга вздрогнула и перешла почти на бег. До её дома оставалось два двора — вот сейчас через этот проходной двор, потом через арку, и она на своей улице.
Переулок был самым тёмным местом на всём маршруте. Два старых дома стояли друг напротив друга, почти смыкаясь стенами, и даже днём сюда с трудом пробивался свет. Асфальт здесь не меняли лет двадцать — весь в трещинах и выбоинах, полных дождевой воды. Единственный фонарь на столбе работал через раз. Сегодня, как назло, не работал.
Ольга шагнула в темноту.
Она прошла уже половину переулка, когда услышала сзади шаги. Тяжёлые, быстрые, не как у случайного прохожего. Сердце пропустило удар. Она ускорилась. Шаги ускорились тоже.
— Девушка, постойте! — крикнул хриплый голос.
Ольга не остановилась. Она почти побежала, цепляясь каблуками за трещины. Сзади засопели, заматерились — и вдруг сильный толчок в спину швырнул её вперёд. Она больно ударилась ладонями о стену, выставив руки, и вскрикнула от резкой боли в содранных ладонях.
— А вот и наша краля, — прохрипел над ухом голос. Пахло перегаром, табаком и давно не мытым телом.
— Пустите! — закричала Ольга, пытаясь вывернуться.
Но он прижал её к стене всем телом — тяжёлым, горячим, страшным. Грубая рука рванула подол платья вверх, и холодный воздух обжёг голые ноги. Ольга закричала что было сил:
— Помогите! На помощь!
Крик заметался между глухих стен и погас, не встретив отклика. В домах, выходивших в переулок, не горело ни одного окна — то ли все спали, то ли окна выходили на другую сторону.
— Ори громче, — усмехнулся он, и в этой усмешке было что-то животное, спокойное, как у сытого хищника.
Он грубо развернул её лицом к себе. В темноте Ольга не могла разглядеть его лица — только смутный силуэт, блеск глаз и зияющий чёрный провал рта. Она замахнулась, целясь ногтями в это невидимое лицо — куда придётся. Ногти скользнули по коже, она почувствовала, что задела его.
— Ах ты сука, — выдохнул он, перехватил её руку и, без замаха, коротко и сильно, ударил по щеке.
Голова мотнулась, в ушах зазвенело так пронзительно, что на мгновение исчезли все звуки мира. Тёплая солёная жидкость потекла по подбородку — кровь из разбитой губы. Ноги подкосились, она начала оседать, но он держал её за грудки, не давая упасть.
Вкус собственной крови вернул сознание. Страх сменился дикой, животной яростью. Нет! Только не так! Не здесь, не в этой вонючей подворотне, не с этим чудовищем! Она снова вцепилась ему в лицо, царапая, пихая, кусая руку, которая зажимала ей рот. Ногти соскальзывали, ломались, но она чувствовала, что задевает его — он коротко выдохнул сквозь зубы.
— Сука! — рявкнул он, отшатываясь на секунду и хватаясь за щеку.
Этой секунды хватило. Ольга рванула в сторону выхода из переулка, спотыкаясь о собственную сумку, цепляясь каблуками за трещины, не чувствуя боли в разбитых коленях. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Каблуки цокали по асфальту, выдавая её бегство. Сзади снова шаги — тяжёлые, настигающие.
«Только не упасть, только не упасть!» — стучало в висках.
Она вылетела из темноты на свет — тусклый, оранжевый свет одинокого фонаря на углу. Редкие прохожие, машина, жизнь. Ольга вцепилась в столб, обернулась. В чёрном провале переулка было тихо и пусто. Только ветер гонял листву.
Он не вышел. Остался там.
Ольга, содрогаясь всем телом от рыданий, дрожащими руками запахнула куртку. Мимо прошла женщина с собакой, покосилась удивлённо и пошла дальше. Никто не остановился, никто не спросил, что случилось.
Она побрела к дому, оглядываясь на каждый шорох. В ушах всё ещё звенело, на языке был привкус крови, на ладонях саднили сбитые костяшки. Она спаслась. Но страх — холодный, липкий, как та стена, — поселился в ней теперь навсегда.
******
Дверь подъезда захлопнулась за её спиной с металлическим грохотом, и этот звук показался Ольге самым безопасным в мире. Она прислонилась спиной к холодной крашеной стене и сползла на корточки, обхватив голову руками.
Дрожь колотила так, что зубы выбивали мелкую дробь. Она пыталась дышать глубоко, как учили на физкультуре, но дыхание срывалось на всхлипы. Перед глазами стояла чернота переулка, и из этой черноты на неё надвигалось безликое, страшное. Она зажмурилась — не помогло.
Сколько она просидела на грязном полу, среди окурков и шелухи от семечек, она не знала. Может, пять минут, может, полчаса. Очнулась от того, что наверху хлопнула дверь и послышались шаги. Ольга вскочила, вжав голову в плечи, готовая бежать или кричать. Но это была просто старуха из третьей квартиры с мопсом на поводке. Старуха скользнула по ней равнодушным взглядом — подумаешь, молодёжь надралась — и прошамкала мимо.
Ольга поднялась на свой пятый этаж. Ключи звенели и выскальзывали из рук. Когда дверь наконец открылась, её встретила тишина пустой квартиры и запах маминых духов.. Мама была на сутках в больнице, вернётся только завтра утром.
Ольга заперлась на все замки, накинула цепочку. Потом, повинуясь дикому инстинкту, пододвинула к двери тяжёлый пуфик из прихожей. Свет зажигать не стала — боялась, что увидят из окна. В темноте, на ощупь, прошла в ванную.
Зеркало отразило чужую женщину. Растрёпанные волосы висели сосульками. Глаза огромные, безумные, с расширенными зрачками. Разбитая губа распухла, на подбородке запеклась тёмная дорожка крови. На шее, там, где он сжимал пальцы, уже проступали синеватые отметины. Ольга смотрела на себя и не чувствовала ничего, кроме странного отупения. Потом её вырвало — прямо в раковину, жёлчью и ужасом.
Она прополоскала рот холодной водой, но привкус страха не уходил. Стянула через голову порванное платье, бросила на пол в угол. Вода в душе была ледяной — она не стала её подогревать. Ей нужно было, чтобы холод смыл липкие прикосновения его рук, запах перегара и мокрой шерсти. Она тёрла себя жёсткой мочалкой, пока кожа не покраснела, но всё казалось, что грязь осталась.
Ночью она не спала. Лежала в кровати, сжавшись в комок, и смотрела в темноту. Каждый звук за окном — шум машины, крик пьяного, вой ветра — заставлял сердце замирать, а потом биться с утроенной силой. Сердцебиение отдавалось в ушах гулким стуком, как отбойный молоток. Только под утро, когда небо за окном начало светлеть, а воробьи подняли возню, она забылась тяжёлым сном без сновидений.
Проснулась от того, что мама гладила её по голове.
— Оленька, ты чего спишь в одежде? И дверь этим пуфом заставила... Случилось что? — голос мамы был встревоженным.
Ольга открыла глаза и посмотрела на мать. Та стояла в светлом халате, с усталым после ночной смены лицом, пахнущая больницей и чем-то родным, бесконечно далёким от того кошмара. Ольга хотела всё рассказать. Хотела разрыдаться, уткнуться в плечо, пожаловаться на боль и страх. Но язык не повернулся. Слова застряли в горле комом.
— Нет, мам, всё нормально, — хрипло выдавила она. — Голова просто болит. С дискотеки поздно пришла, устала.
— Губу-то как разбила? — мама прищурилась, вглядываясь.
— Споткнулась в темноте, — соврала Ольга легко и быстро, сама удивляясь своему спокойному тону. — В переулке, темно было, не увидела ступеньку.
Мама покачала головой, повздыхала о непутевой дочери и пошла на кухню греть завтрак. А Ольга осталась лежать, глядя в потолок. Она поняла: если рассказать — это станет окончательной правдой. И тогда мама будет трястись над ней, таскать по экспертизам, и вся жизнь превратится в одно сплошное напоминание. Ей хотелось забыть. Вычеркнуть.
Неделя прошла как в тумане. Она ходила в колледж, сидела на парах, отвечала на вопросы подруг — куда пропала после дискотеки, почему не позвонила? Отмахивалась: «Плохо себя почувствовала, уснула...». Подруги обиделись, но через пару дней забыли. У всех свои дела.
Ольга старалась не выходить одна, а если выходила — только по самым людным улицам, ненавидя себя за трусость. А ещё она начала всматриваться в лица прохожих мужчин. В метро, в автобусе, на улице. Вглядывалась в каждого — по росту, по голосу, по запаху. Это стало навязчивой идеей.
******
Через две недели, когда синяки на шее побледнели и почти исчезли, а разбитая губа зажила, она впервые после того вечера заставила себя пойти мимо того переулка. Шла с колледжа, и ноги сами принесли её к знакомому месту. Днём он не выглядел таким страшным. Обычная арка, мусорные баки, обшарпанные стены, заляпанные граффити. Солнце светило, и в его лучах даже мокрые листья казались золотыми. Трудно было поверить, что здесь её мир чуть не рухнул.
Она постояла минуту, глядя на ту самую стену, и вдруг увидела это. На уровне её роста, чуть выше того места, куда она упиралась щекой, на старой облупившейся штукатурке остались следы. Тонкие, едва заметные бороздки. Царапины. Она провела пальцем по стене — палец наткнулся на неровность. Её ногти. Они оставили здесь след. Значит, и ему она оставила след. На лице.
Ольга резко развернулась и почти побежала прочь. На углу, у ларька с мороженым, остановилась, тяжело дыша. Рядом с ларьком стоял мужчина. Высокий, в тёмной куртке. Он повернулся к ней, и она увидела его лицо. Обычное лицо, ничего особенного. Но на правой щеке, от скулы к подбородку, тянулись три свежие, розовые, ещё не зажившие царапины.
Ольга стояла вкопанная, не в силах сделать ни вдоха, ни шага. В ушах снова зашумело — не так, как тогда от удара, а глухо, ватно, будто под водой.
Он шагнул. Раз. Два. Теперь между ними было не больше метра. От него пахло табаком — тем самым, дешёвым, въевшимся в память. И потом, тяжёлым, застарелым. На куртке, вблизи, она увидела пятно — то ли жирное, то ли ещё что. Руки, опущенные вдоль тела, были спокойны. Но она запомнила эти руки: широкие ладони, короткие пальцы. Одной такой ладонью он прижал её к стене, другой — ударил.
— Долго смотришь, — сказал он. Голос тот самый. Хриплый, с ленцой, будто только проснулся или крепко выпил накануне. Но сейчас он был трезв. Царапины на щеке выглядели на его грубом лице чужеродно.
Ольга молчала. Горло перехватило спазмом. Она хотела закричать, позвать на помощь, но из груди вырвался только тонкий, сиплый звук.
— Чего испугалась? — он усмехнулся шире, и в этой усмешке скользнуло что-то узнаваемое — та самая спокойная, звериная уверенность. — Али я страшный?
Рука его потянулась к ней. Медленно, будто невзначай, направилась к её лицу. Ольга отшатнулась, врезалась спиной в стену ларька. Холод пластика и витрина с разноцветным мороженым за спиной — нелепый контраст с тем, что происходило.
— Не трогай! — выкрикнула она, и голос наконец прорвался. Пронзительно, истерично.
Две женщины, проходившие мимо с сумками, обернулись. Одна, пожилая, в платке, притормозила, нахмурившись. Мужчина перевёл на них взгляд, лениво, без интереса, потом снова посмотрел на Ольгу.
— Чего орёшь? Я тебя не трогаю, — он спрятал руки в карманы, демонстрируя миролюбие. Но глаза остались холодными, изучающими. — Просто спросил: чего смотришь? Может, знакомы?
Ольга мотала головой, прижимаясь к ларьку. Женщина в платке подошла ближе.
— Девушка, вы в порядке? — спросила она строго, косясь на мужчину.
— Она-то? — он хмыкнул. — Да в порядке она. Просто показалось ей что-то.
Он сделал шаг назад, потом другой, не сводя с Ольги глаз. Потом повернулся и неторопливо пошёл вдоль улицы, к остановке. Ольга смотрела ему в спину: куртка, дешёвые джинсы, тяжёлая походка. Он не оглянулся. Просто уходил, растворился в толпе, как тогда в темноте.
— Дочка, ты белая как мел, — женщина тронула её за локоть. — Может, скорую?
— Нет, нет, спасибо, — выдохнула Ольга.
Она отклеилась от ларька, ноги дрожали. Подошла вторая женщина, что-то говорила про наглых мужиков, но слова доносились сквозь вату. Ольга кивнула, пробормотала «спасибо» и быстро, почти бегом, двинулась к дому.
Дома закрылась в ванной и просидела на полу, обхватив колени, минут двадцать. Перед глазами стояли его глаза. Он знал. Он точно знал, кто она. И эта усмешка — он наслаждался её страхом. Но почему ничего не сделал? Просто подошёл и ушёл? Играл с ней, как кот с мышью?
Вечером пришла мама. Ольга сидела на кухне, пила чай, который не чувствовала. Мама рассказывала про больницу, про тяжёлых пациентов, про усталость. Ольга кивала, поддакивала, а внутри всё дрожало.
— Оля, ты какая-то не такая, — мама отставила чашку. — Всё нормально?
— Да, мам. Просто голова болит. К погоде.
Мама вздохнула, погладила её по голове. Ольга еле сдержалась, чтобы не дёрнуться. Ей казалось, что следы его рук до сих пор на ней, и любое прикосновение возвращает в тот переулок.
Ночью она опять не спала. Лежала, глядя в потолок, и думала. Он знает, где она живёт? Может, следил? Или случайно встретил? Что делать? Рассказать маме? В милицию пойти? Но что скажет? Встретила мужчину, похожего на того? Нет доказательств. Даже царапины — мог где угодно поцарапаться. А она не запомнила лица, только голос, запах, руки.
*******
Наутро она приняла решение. Надо идти в милицию. В конце концов, это единственный способ защитить себя. Или хотя бы заявить, чтобы на него завели дело, если найдут. Но как объяснить, что ждала две недели? Стыд, страх огласки... Но после вчерашней встречи страх пересилил стыд.
Она оделась, собралась с духом и пошла в отделение. В коридоре пахло сыростью и махоркой. Молодой лейтенант с усталым лицом выслушал её сбивчивый рассказ, записал данные.
— Так, девушка, — он постучал ручкой по столу. — А чего сразу не пришли?
— Испугалась, — тихо сказала Ольга. — Думала, забудется.
— Дело заведём, — лейтенант пожал плечами. — Но вы понимаете, приметы... Мужчина среднего роста, в тёмной куртке, голос хриплый. Таких тысячи.
Он развёл руками. Ольга вышла из отделения с чувством, что её просто отмахнули. Никто не будет искать. Обычное дело, нападение в тёмном переулке, девушка жива, ничего не украдено — кому это надо.
Она шла по улице, уже вечерело. Зажглись фонари, и в их свете всё казалось обманчиво мирным. Около её дома, на лавочке, сидел мужчина. Тот самый. Он курил, глядя прямо на неё.
Ольга остановилась. Сердце ухнуло в пятки.
— Вечер добрый, — сказал он, не вставая. — А я тебя жду.
Вокруг были люди, шли с работы, гуляли с детьми. Он сидел спокойно, открыто. Ничего не делал, просто смотрел.
— Что тебе надо? — выдавила Ольга, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Поговорить, — он потушил сигарету о скамейку и щелчком отправил бычок в урну. — Не бойся, не трону.Просто разговор.
Она молчала, перебирая варианты: закричать, убежать, позвонить маме. Но ноги приросли к земле.
— Ты в ментовку ходила, да? — он усмехнулся, но не зло, скорее устало. — Зря. Тебе же хуже будет. Я не хотел тебя пугать, правда. Ты сама виновата: шла ночью одна...А я выпивший был. Не помню почти ничего. А тут на днях увидел тебя, вспомнил. Царапины вон до сих пор, — он тронул щеку. — Думал, забудешь ты. Ан нет, пошла заявлять.
Ольга смотрела на него и не верила. Он извиняется? Или угрожает?
— Я тебе вот что скажу, — он встал, и она отшатнулась, но он не приближался. — Ты дело забирай. А я тебе обещаю: близко больше не подойду. Случайно встретимся — мимо пройду. А если не заберёшь — сам приду к тебе. И не один. Поняла?
Он повернулся и пошёл, не спеша, своей тяжёлой походкой. Ольга смотрела ему вслед и вдруг заметила, что он хромает — чуть-чуть, на левую ногу. Этого она раньше не видела.
В голове крутилось: «сам приду, и не один». Это не просто угроза. У него есть дружки, компания. Она одна, мама, и никто не поможет.
Она вошла в подъезд, поднялась, заперла дверь. Пуфик показался смешной защитой. Что делать? Забрать заявление? Тогда он останется безнаказанным. Или ждать, когда он придёт?
Ночь прошла в метаниях. Утром она пошла в отделение и написала заявление об отказе от претензий — разобрались, мол, знакомый. Лейтенант только плечами пожал, но бумагу подписал.
Ольга вышла на улицу. Осень окончательно вступила в свои права: листья облетели, небо затянуло серой пеленой, моросил мелкий дождь. Она шла, не разбирая дороги, и думала: свобода ли это? Или она подписала себе приговор — вечно бояться, вечно оглядываться...
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Так нельзя. Она подняла голову, вдохнула сырой воздух и решительно зашагала к остановке. К участковому. К другому, может, в прокуратуру. Куда угодно. Потому что если молчать, страх победит.
Но в этот момент зазвонил телефон. Мама. Голос встревоженный:
— Оля, ты где? Тут к нам домой приходили... Двое каких-то, спрашивали тебя. Сказали, друзья. Я не открыла. Ты чего? Что происходит?
Ольга остановилась посреди улицы. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Он не обманул. Он пришёл. И не один.
— Мам, я сейчас приду, — сказала она как можно спокойнее. — Никому не открывай.
Она нажала отбой и побежала. Ветер рвал полы куртки, лужи брызгали из-под ног. Впереди, в серой пелене дождя, расплывались огни фонарей.
Продолжение следует .....