— Убирайся на кухню и не лезь в мужские разговоры! Слышишь меня?!
Антон не кричал — он рычал. По-другому это не назовёшь. Вена на виске вздулась, лицо пошло пятнами. Он стоял посреди гостиной в своей любимой голубой рубашке, которую Ира столько раз просила выбросить — она ему мала, топорщится на плечах, — и смотрел на жену так, будто она была виновата вообще во всём: в плохих дорогах, в ценах на бензин, в том, что его мать приехала и увидела в квартире беспорядок.
Ира не убралась на кухню. Она просто медленно повернулась и пошла к окну. За стеклом город жил своей жизнью — маршрутки, голуби, кто-то тащил коляску по бордюру. Всё как обычно. Только вот у неё внутри что-то работало совсем тихо, экономно, как телефон на двух процентах заряда.
Свекровь — Тамара Борисовна — сидела на диване и делала вид, что ничего не происходит. Перебирала чётки. Она всегда так делала в моменты, которые сама же и создавала, — садилась, складывала руки и становилась похожей на невинного свидетеля чужой катастрофы.
А катастрофа разворачивалась вот уже третий час.
Началось с Мишки. Сыну было семь, и он, как все семилетние мальчишки, орал во время мультиков, прыгал на диване и однажды разбил бабушкину чашку — случайно, локтем. Обычная история. Но Тамара Борисовна умела из обычного делать трагедию с претензией на классику.
— Мать должна держать ребёнка в строгости, — сказала она за обедом тоном человека, который говорит очевидные вещи очевидным дуракам. — При мне Антоша никогда бы себе такого не позволил.
Ира промолчала. Она давно научилась молчать на эти реплики. Съела суп, убрала посуду, спросила Мишку, будет ли он компот. Мишка сказал «да», Ира налила, жизнь продолжалась.
Но Тамара Борисовна не любила, когда её игнорировали.
— Иришка, я говорю тебе как старший человек: детей нельзя распускать. Вот смотри — он у тебя совсем без тормозов. Это же видно.
— Он живой ребёнок, — сказала Ира. Спокойно. Даже слишком спокойно, наверное.
И вот тут что-то щёлкнуло в Антоне. Он поднял голову от телефона, посмотрел на жену так, словно она только что оскорбила всю его родословную.
— Ты маме не груби.
— Я не грублю.
— Ты интонацией грубишь.
Ира посмотрела на него. Семь лет они женаты. Семь лет она знала этот взгляд — чуть исподлобья, с поджатыми губами. Взгляд человека, который уже принял чью-то сторону и теперь ищет аргументы.
Мишка тихо сполз со стула и ушёл в свою комнату. Он умел чувствовать, когда надо исчезнуть. Для семилетнего — слишком хорошо умел.
Дальше всё пошло по накатанной. Антон повышал голос — Ира отвечала ровно. Тамара Борисовна вздыхала и поглаживала чётки. Потом Антон сказал про мать, которая лучше знает, как воспитывать детей. Потом ещё раз. Потом ещё.
— Моя мама лучше знает, как воспитывать детей, слушайся! — это уже было почти по слогам, с расстановкой, как будто Ира была иностранкой и не понимала языка.
Ира отошла к окну и стала смотреть на город.
Она думала о пятнице.
В пятницу в районном суде было назначено заседание. Предварительное. Судья — Элла Викторовна, дама строгая и деловая, которую Ира видела только один раз, на консультации у адвоката, по видеосвязи. Адвоката звали Борис Семёнович, ему было за шестьдесят, он носил очки с толстыми стёклами и говорил медленно, но каждое его слово ложилось точно, без лишнего.
Антон об этом не знал. Тамара Борисовна тем более.
Ира подала документы три недели назад, во вторник, между отвозом Мишки в школу и походом в аптеку. Спокойно. Взяла папку, поехала на метро до Таганской, нашла нужный кабинет, отдала бумаги женщине в окошке, получила талончик с датой. Всё.
Никакого надрыва. Никакой истерики. Просто — пятница.
Она не рассказала никому. Ни маме — та и так переживала, у неё давление. Ни подружкам — не хотела обсуждений, советов, жалости. Только адвокат знал, и то потому что без него никак.
Антон продолжал что-то говорить за её спиной. Про уважение. Про семью. Про то, что его мать всю жизнь положила на его воспитание, и нечего теперь морщиться.
Ира смотрела на улицу.
Там, во дворе, мужик в синей куртке пытался запарковать большой белый внедорожник между двумя машинами. Не получалось. Он выезжал, заезжал снова, крутил руль. Раз, другой, третий. Потом плюнул, бросил машину как есть — криво, с выступающим задом — и пошёл в подъезд.
Что-то в этой картинке было до боли знакомое.
— Ты вообще слушаешь? — Антон подошёл ближе.
— Слушаю, — сказала Ира.
— Ты снова в своём мире.
— Я здесь.
Тамара Борисовна решила, что момент подходящий, встала, одёрнула кофту.
— Антоша, не нервничай. — Голос у неё был мягкий, почти материнский — для него. — Иришка просто устала. Молодые матери всегда устают.
Сказано это было таким тоном, что в слове «молодые» отчётливо читалось «неопытные». А в слове «устала» — «не справляется».
Антон сразу расслабился. Буквально физически — плечи опустились, выражение лица сменилось с боевого на усталое.
— Вот именно, — сказал он, уже тише. — Просто надо слушать, что говорят люди с опытом.
Ира кивнула. Взяла со стола сумку.
— Я схожу за хлебом.
Антон пожал плечами — иди. Тамара Борисовна посмотрела с лёгким прищуром — уходит, значит, сдалась.
Никто из них не подумал спросить, зачем ей сумка, если магазин в ста метрах и хлеб туда-сюда носят в пакете.
В сумке лежала папка. А в папке — копия заявления и расписание заседаний на ближайший месяц. Ира успела распечатать с утра, пока Антон был в душе.
Она вышла в подъезд, нажала кнопку лифта. Лифт загудел, пополз вниз. Ира смотрела на цифры на табло — 7, 6, 5 — и думала, что три недели назад, когда шла в суд, ей было страшно. По-настоящему страшно, до холода в животе. А сейчас — нет. Сейчас было просто тихо.
Она вышла из подъезда, свернула не в сторону магазина, а в другую — к скверу, где стояли старые лавочки и росли каштаны. Там никого почти не было. Только пенсионер с газетой да молодая мама с коляской на дальней дорожке.
Ира села. Достала телефон. Нашла контакт — «Борис Семёнович» — и написала коротко: Всё в порядке. До пятницы.
Он ответил через минуту: Жду. Документы готовы.
Ира убрала телефон. Посмотрела на каштаны — те уже выбрасывали первые листья, маленькие, клейкие, ярко-зелёные.
Где-то высоко в квартире на седьмом этаже Антон, наверное, уже рассказывал матери, какая Ира странная последнее время. А Тамара Борисовна кивала и говорила, что знает таких женщин — им надо дать время, они отойдут.
Они не знали, что времени уже не было.
Пятница была через четыре дня.
Борис Семёнович жил в старом доме на Павелецкой — из тех, где лифт скрипит, а на лестничных пролётах пахнет старым деревом и чужими обедами. Кабинет у него был небольшой, с двумя окнами во двор, и весь заставлен папками. Папки везде — на полках, на подоконнике, стопками на полу вдоль стены. Ира каждый раз думала: как он вообще что-то здесь находит?
Но находил. Причём быстро.
В среду утром, когда Антон уехал на работу, а Мишку она отвела в школу, Ира поехала к нему. Не потому что было срочно — просто хотела ещё раз всё проговорить вслух. Убедиться, что не сошла с ума, что всё правильно, что пятница — это не катастрофа, а просто следующий шаг.
Борис Семёнович открыл дверь сам — секретаря у него не было, он вообще работал один, что поначалу Иру немного настораживало. Но адвоката ей посоветовала Надежда Константиновна, бывший бухгалтер с её работы, женщина с железным характером и цепким умом. «Борис Семёнович — лучший в своём деле, — сказала она. — Просто тихий. Тихие всегда побеждают».
Ира ей верила.
— Присаживайтесь, — сказал адвокат, указав на кресло у стола. Сам сел напротив, открыл папку — ту самую, с её документами. — Итак. По имуществу вопросов нет, здесь всё прозрачно. По ребёнку — сложнее. Антон Геннадьевич, судя по всему, будет настаивать на совместной опеке.
— Он уже нанял адвоката?
— Да. Я навёл справки. Некий Руслан Аркадьевич Волков. Молодой, но шумный. Любит давить на жалость и работать через эмоции. В суде ведёт себя громко.
Ира помолчала.
— Это плохо?
— Это предсказуемо, — сказал Борис Семёнович. — А предсказуемое — управляемо.
Он поправил очки и добавил уже другим тоном — почти по-человечески:
— Ира, вы держитесь. Правда. Многие на вашем месте уже сломались бы.
Она не ответила. Просто кивнула и посмотрела в окно во двор, где дворник сметал листья в большую кучу, методично, без спешки.
Домой она вернулась к обеду.
Тамара Борисовна всё ещё была у них. Официально — «помогает», на деле — живёт третью неделю. Она занимала диван в гостиной, пила чай с сахаром каждые полчаса и давала советы по любому поводу: как варить кашу, как складывать полотенца, как правильно разговаривать с ребёнком. Последнее её особенно интересовало.
Мишка свекровь побаивался. Не потому что та кричала — нет, Тамара Борисовна никогда не кричала. Она смотрела. Долгим, тяжёлым взглядом, который умел говорить без слов: ты делаешь всё не так.
В среду, когда Ира вернулась, сын сидел на кухне и рисовал. Перед ним лежал альбом — он в последнее время рисовал много, почти каждый день. В основном — дома. Разные. Маленькие с заборами, большие с башнями, один с огромным садом. Ира однажды спросила: «Миш, ты почему всё время дома рисуешь?» Он подумал и сказал: «Ищу хороший».
У неё тогда что-то сжалось в груди так, что пришлось выйти в коридор.
— Мам, ты где была? — спросил он, не отрываясь от рисунка.
— По делам. — Она поцеловала его в макушку, пахнущую детским шампунем. — Как ты?
— Нормально. Бабушка заставила убрать игрушки.
— И ты убрал?
— Убрал. Но криво, она сказала.
Ира сдержалась. Повесила куртку, пошла на кухню, поставила чайник.
Тамара Борисовна появилась почти сразу — будто ждала за углом.
— Приехала, — сказала она. Не враждебно, просто констатировала факт.
— Приехала.
— Обедать будешь?
— Не голодна, спасибо.
Пауза. Тамара Борисовна взяла со стола яблоко, стала его чистить ножом — медленно, аккуратно, длинной непрерывной лентой.
— Ира, — сказала она вдруг, не поднимая глаз. — Ты последнее время какая-то... далёкая.
— Устала.
— Антоша говорит, ты стала замкнутой.
— Антоша много чего говорит.
Тамара Борисовна подняла взгляд. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные — и очень внимательные. Ира всегда чувствовала в этом взгляде что-то неприятное. Не злобу. Хуже — расчёт.
— Ты не думаешь, что это влияет на ребёнка? Когда мать замкнутая?
— Думаю, — спокойно ответила Ира. — О многом думаю.
Чайник закипел. Она залила кружку, взяла и ушла к себе в комнату, прикрыв дверь.
Антон приехал в восемь. Усталый, с пакетом из супермаркета — взял по дороге сыр и колбасу. В другое время Ира бы порадовалась такой мелочи. Сейчас просто отметила: взял. Значит, настроен мирно.
За ужином говорили о Мишкиной школе, о том, что скоро олимпиада по математике, что надо купить новые кроссовки — старые малы. Тамара Борисовна ела молча, но слушала внимательно, изредка кивая. Мишка болтал про друга Гришку, который умеет свистеть двумя пальцами, и это, по его мнению, было главным событием недели.
Всё выглядело почти нормально.
Почти.
Ира смотрела на Антона — как он смеётся над Мишкиной историей, как треплет сына по плечу, как наливает себе воду — и думала, что раньше любила в нём именно это. Простоту. Он умел быть лёгким, когда хотел. Проблема была в том, что хотел всё реже.
После ужина Мишка пошёл спать. Антон устроился с телефоном на диване. Тамара Борисовна включила какое-то своё шоу на планшете в наушниках.
Ира убрала посуду, протёрла стол, выключила свет над плитой.
Потом зашла в ванную, закрылась на щеколду, открыла приложение с заметками и написала одно слово: Пятница.
Два дня.
Она смыла лицо холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Тёмные круги под глазами, чуть запавшие щёки. Нормально. Она живёт.
Завтра с утра Борис Семёнович обещал прислать финальный вариант документов на проверку. Надо было внимательно перечитать, особенно пункт про место жительства Мишки. Это был ключевой вопрос — и самый болезненный.
Ира выключила воду.
За дверью что-то упало — кажется, Антон уронил пульт. Она слышала, как он выругался вполголоса, как мать что-то ответила ему из-за планшета.
Обычный вечер. Обычная квартира.
Только вот в пятницу всё это перестанет быть обычным.
Четверг начался тихо.
Антон встал раньше обычного — Ира услышала, как он ходит по кухне, ставит чайник, открывает холодильник. Полшестого утра. Она лежала и смотрела в потолок, слушая эти звуки, и не понимала — что-то изменилось? Или просто показалось?
Мишка спал. Тамара Борисовна тоже — из гостиной не доносилось ни звука.
Ира встала, накинула халат и вышла на кухню.
Антон сидел за столом с кружкой кофе и смотрел в экран телефона. Когда она вошла, поднял голову. Помолчал секунду.
— Садись, — сказал он. Не приказал. Просто — сказал.
Она села.
— Мне вчера ночью не спалось, — начал он, не глядя на неё. Вертел кружку в руках. — Я думал. Долго.
Ира ждала.
— Ира. — Он наконец посмотрел на неё. — Ты подала на развод?
Тишина была такая, что слышно стало, как за окном проехала первая маршрутка.
— Откуда ты знаешь? — спросила она ровно.
— Неважно. — Он покачал головой. — Это правда?
Врать не было смысла. Да и сил на это тоже не было.
— Да.
Антон опустил взгляд. Долго молчал. Ира смотрела на него и видела что-то, чего давно не замечала — или не хотела замечать. Он выглядел растерянным. По-настоящему. Не злым, не обиженным — именно растерянным, как человек, который шёл знакомой дорогой и вдруг обнаружил, что она куда-то пропала.
— Когда заседание? — спросил он тихо.
— Завтра.
Он прикрыл глаза. Выдохнул.
— Ира. Я не хочу развода.
— Антон...
— Подожди. — Он поднял руку. — Дай скажу. Я не хочу развода. Я не хочу, чтобы Мишка рос без отца рядом. И я... — он запнулся, словно следующее слово давалось с трудом. — Я понимаю, что довёл тебя до этого. Сам. Своими руками.
Ира смотрела на него и не знала, что чувствует. Слишком долго она готовилась к другому разговору. К суду, к документам, к холодному профессиональному голосу Бориса Семёновича. А не к этому. Не к мужу за кухонным столом в полшестого утра с кружкой остывшего кофе и растерянным лицом.
— Ты три года позволяешь матери вмешиваться в нашу жизнь, — сказала она. — В воспитание Мишки. В то, как я веду дом. В то, как мы с тобой разговариваем. Три года, Антон.
— Я знаю.
— Ты не просто знаешь. Ты участвовал. Ты вставал на её сторону каждый раз.
— Знаю, — повторил он. Тихо, без возражений.
Это и было самым странным. Он не спорил. Не оправдывался. Просто сидел и слушал, и это было на него так непохоже, что Ира на секунду засомневалась — не сон ли это.
— Что изменилось? — спросила она. — Почему сейчас?
Антон помолчал. Потом сказал:
— Вчера вечером Мишка попросил меня перед сном почитать ему книгу. Я зашёл, лёг рядом, открыл книгу. А он вдруг говорит: «Пап, вы с мамой разведётесь?» Я спрашиваю — с чего ты взял. А он говорит: «Я слышу, как вы разговариваете. И бабушка говорит, что мама неправильная».
Ира почувствовала, как что-то сдвинулось внутри.
— Семилетний ребёнок, — продолжал Антон, — лежит и ждёт, когда семья развалится. И это моя мать ему в голову вкладывает. — Голос у него стал другим — жёстче, суше. — Я не спал всю ночь. Думал, как это вообще произошло. И понял, что я трус. Обычный трус, который боялся сказать матери «нет». Потому что она умеет давить. Умеет делать больно. Она всю жизнь этим занимается, просто я не хотел видеть.
За стеной что-то скрипнуло — Тамара Борисовна проснулась.
Антон встал.
Разговор с матерью Ира не слышала — закрылась в комнате, разбудила Мишку, помогла ему собраться в школу. Руки делали привычное: найти носки, застегнуть куртку, положить в рюкзак пенал. А голова была там — за стеной, где Антон говорил с матерью.
Громких криков не было. Это удивляло.
Когда она вышла проводить Мишку, в коридоре стояла Тамара Борисовна. Лицо у неё было закрытым, непроницаемым — такое лицо бывает у людей, когда они понимают, что проиграли, но признавать это вслух не собираются.
Она посмотрела на Иру. Потом на Мишку.
— Пока, Мишенька, — сказала она. Голос был ровный.
— Пока, бабушка, — ответил Мишка и потянул маму за руку к лифту.
К вечеру Тамара Борисовна уехала.
Антон вызвал ей такси, вынес чемодан — тот самый, с которым она приехала три недели назад. Помог спуститься по лестнице. Попрощался у подъезда. Ира в это время была дома, разогревала ужин, слышала, как хлопнула входная дверь — сначала когда вышли, потом когда вернулся он один.
Он зашёл на кухню. Молча взял тарелку, сел.
Мишка уже ел, болтал про Гришку и про то, что на физкультуре они играли в вышибалы и он ни разу не попался. Антон слушал, кивал, иногда смеялся. Обычный ужин.
Только всё было немного другим. Чуть тише. Чуть легче.
После того как Мишка лёг спать, они сидели вдвоём на кухне. Ира держала кружку с чаем. Антон смотрел на стол.
— Я позвоню завтра в суд, — сказал он. — Или ты сама?
— Я сама. Борис Семёнович поможет отозвать заявление.
Антон кивнул.
— Ира. — Он поднял глаза. — Я не обещаю, что сразу стану другим. Это... не работает вот так, за одну ночь. Но я слышу тебя. Наконец — слышу.
— Я знаю, — сказала она.
— Мать будет обижаться. Звонить. Давить. Она умеет.
— Умеет, — согласилась Ира. — Но это уже твоя работа — держать эту границу. Не моя.
Он помолчал. Потом сказал просто:
— Справлюсь.
Ира посмотрела на него. На усталое лицо, на тёмные круги под глазами — не выспался, ночь не спал, день на нервах. И подумала, что злости уже почти нет. Есть что-то другое — осторожное, хрупкое, как первый лёд. Непонятно ещё, выдержит или нет.
Но лёд был.
На следующее утро она позвонила Борису Семёновичу.
— Борис Семёнович, я хочу отозвать заявление.
Пауза.
— Уверены?
— Да.
Ещё пауза. Потом — спокойно, без лишних слов:
— Хорошо. Я подготовлю документы. Заседание перенесут, заявление закроют. Ира, если что-то изменится — вы знаете, где я.
— Знаю. Спасибо вам.
— Удачи, — сказал он. И добавил, уже совсем тихо: — Вы умная женщина. Какое бы решение вы ни приняли.
Она убрала телефон. Постояла у окна. Во дворе каштаны уже стояли в полную силу — листья развернулись широко, ярко, нагло зелёные, как будто хотели занять как можно больше места под солнцем.
Мишка вышел из своей комнаты с альбомом подмышкой.
— Мам, смотри.
Он показал рисунок: дом с большим окном, перед домом — двое взрослых и маленький человечек между ними. Над домом — огромное дерево.
— Это мы? — спросила она.
— Ну да, — сказал он, как будто это было очевидно. — Я нашёл хороший дом.
Ира обняла его. Крепко. Он немного поёрзал — семилетние мальчишки не любят, когда их долго держат, — но не вырвался. Подождал.
За окном шумел город. Где-то на седьмом этаже начиналась другая жизнь. Осторожная, негромкая — но своя.