Галина Петровна не сразу поняла, что случилось. Трубка ещё лежала в руке, а в ушах всё ещё звенело голосом дочери.
– Мне стыдно, что ты моя мать. Не приезжай на день рождения Кирилла. Пожалуйста.
Она положила телефон на тумбочку и долго смотрела на него, как смотрят на человека, который только что сказал что-то совершенно невозможное. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник. Руки не дрожали. Может, это и было самым странным.
За окном стоял октябрь. Тополя уже сбросили листья, и двор выглядел голым и усталым. Галина Петровна работала учителем русского языка тридцать один год. Она умела слушать слова. Умела слышать, что за ними стоит. Но сейчас она не знала, что стоит за словами дочери. Или знала, но не хотела признавать.
Настя вышла замуж три года назад. Кирилл был хорошим парнем, Галина Петровна не могла сказать иначе. Тихий, вежливый, работал в каком-то строительном офисе. Свадьбу играли скромно, Галина Петровна отдала всё, что отложила за два года: сапфировое ожерелье, которое ей подарил на юбилей муж незадолго до того, как они разошлись, она продавать не стала. Ожерелье лежало в шкатулке и ждало Насти.
Тогда, на свадьбе, Галина Петровна впервые увидела Инну Аркадьевну. Мать Кирилла. Высокая женщина в бежевом костюме, с бриллиантовыми серьгами, которые не кричали о цене, но о ней молчали красноречиво. Инна Аркадьевна держала себя ровно и доброжелательно, называла Галину Петровну «дорогая», угостила шампанским и сказала, что рада, что у их детей всё сложилось.
Галина Петровна отметила тогда про себя: красивая женщина. Холодноватая, но красивая.
Настя после свадьбы позвонила на следующий же день, рассказывала, как всё прошло, смеялась, говорила, что счастлива. Они разговаривали долго, как раньше. Потом звонки стали реже. Потом ещё реже.
Поначалу Галина Петровна не придавала этому значения. Молодые живут своей жизнью. У них работа, быт, друг друг. Она и сама была занята: школа, тетради, родительские собрания. Одинокая жизнь даёт своеобразный ритм, в котором привыкаешь к тишине.
Но что-то начало меняться примерно через год после свадьбы. Настя однажды приехала и была какой-то другой. Не злой, не грубой, просто другой. Смотрела на квартиру матери немного иначе. Скользила взглядом по старым обоям, по советскому шкафу в прихожей, по занавескам, которые Галина Петровна сшила сама из купленной на рынке ткани.
– Мам, ты бы хоть ремонт сделала, – сказала она тогда.
– На что? – спросила Галина Петровна просто, без обиды.
Настя промолчала.
В следующий приезд она рассказала, что Инна Аркадьевна подарила им с Кириллом путёвку в Турцию. Потом – что она помогла с первым взносом за машину. Потом – что они переехали в новую квартиру, и Инна Аркадьевна лично занималась отделкой, привезла дизайнера. Галина Петровна слушала, кивала, радовалась вместе с дочерью. Ей и правда было не завидно. Она просто замечала, что в рассказах Насти всё больше места занимает Инна Аркадьевна и всё меньше – она сама.
Однажды Настя обмолвилась, что свекровь зовёт её на йогу. Потом на какие-то курсы по керамике. Потом они вместе ходили в театр. Галина Петровна порадовалась: хорошо, когда невестка ладит со свекровью. Сама она с матерью Насти виделась редко, только на семейных праздниках, и всегда держала дистанцию вежливой улыбки.
Всё изменилось на Новый год.
Настя позвонила двадцать восьмого декабря и сообщила, что они встретят праздник у Инны Аркадьевны на даче. Большой компанией, там будет много гостей. Галина Петровна поняла намёк: она в этот список не входит. Она не обиделась вслух, только спросила, когда они смогут увидеться.
– После, мам. На Рождество, наверное.
На Рождество Настя не приехала. Написала сообщение: устали, отдыхаем дома.
Галина Петровна встретила тот Новый год одна. Нарезала салат, налила бокал вина, посмотрела обращение президента. В двенадцать ноль-ноль позвонила подруге Людмиле, они поговорили полчаса и пожелали друг другу здоровья. Потом Галина Петровна выключила телевизор и легла спать.
Она не рассказала Насте, как провела ту ночь. Зачем? Чтобы вызвать жалость? Она не нуждалась в жалости.
Весной Настя всё же приехала. Зашла ненадолго, выпила чай. Была рассеяна, всё время смотрела в телефон. Потом подняла глаза и сказала:
– Мам, я хотела поговорить. Инна Аркадьевна... в общем, она считает, что ты слишком давишь на нас. На меня и Кирилла.
Галина Петровна поставила чашку.
– Давлю?
– Ну... звонишь часто. Лезешь с советами.
– Я звоню раз в неделю. И советов не даю, если меня не спрашивают.
– Она говорит, что молодые должны жить своей жизнью.
– Настя, я не понимаю, при чём здесь Инна Аркадьевна.
Дочь пожала плечами и снова уткнулась в телефон. Разговор закончился, так и не начавшись. Галина Петровна долго смотрела на её опущенную голову и думала о том, что перед ней сидит какой-то чужой человек с Настиным лицом.
После того визита звонки совсем прекратились. Галина Петровна набирала сама, Настя отвечала коротко, торопливо, как будто всё время куда-то спешила. Однажды Галина Петровна написала, что соскучилась и хотела бы приехать. Настя ответила: «Мы сами приедем. Не надо».
Но не приехала.
Тогда Галина Петровна сделала то, чего никогда прежде не делала: позвонила Кириллу. Не потому что хотела жаловаться, а просто потому что не знала, что происходит.
Кирилл взял трубку сразу. Голос у него был ровный, даже тёплый.
– Галина Петровна, всё нормально. Настя просто устала, у неё на работе много всего.
– Кирилл, скажи мне прямо. Я что-то сделала не так?
Небольшая пауза.
– Нет. Просто... мама считает, что Насте нужно время на себя.
Галина Петровна поняла: «мама» — это Инна Аркадьевна. Не она.
Она сказала спасибо, попрощалась и повесила трубку. Посидела тихо. Потом взяла шкатулку со шкафа, открыла, посмотрела на ожерелье. Камни были синие, как осеннее небо. Она закрыла шкатулку и убрала её обратно.
Ко дню рождения внука она готовилась заранее. Нашла в интернете хорошую книгу, детскую энциклопедию с картинками, купила тёплый свитер, потому что ребёнку в октябре нужна тёплая одежда. Позвонила Насте, спросила, во сколько лучше приехать.
Именно тогда и прозвучали те слова.
– Мне стыдно, что ты моя мать. Не приезжай на день рождения Кирилла. Пожалуйста.
Галина Петровна не стала расспрашивать. Просто сказала «хорошо» и положила трубку.
Она налила чай, который уже успел остыть, и выпила его холодным. Потом позвонила Людмиле.
– Приходи, – только и сказала подруга, когда всё услышала.
Людмила жила через два квартала. Они были знакомы двадцать шесть лет, с тех самых пор, как оказались в соседних классах в одной школе. Людмила тоже учила детей, только математику. У неё был сын, который жил в другом городе и звонил каждое воскресенье. «Золотой мальчик», – говорила она о нём без иронии.
Галина Петровна пришла, села в знакомое кресло у окна. Людмила без лишних слов поставила перед ней тарелку с пирогом.
– Ешь.
– Не хочу.
– Ешь, я сказала.
Галина Петровна съела кусок пирога. Потом рассказала всё. Людмила слушала, не перебивала. Когда рассказ закончился, долго молчала.
– Ты понимаешь, что это не сама Настя? – наконец сказала она.
– Понимаю. И не понимаю одновременно. Она взрослый человек. Никто не вкладывает слова в её рот насильно.
– Людей перекраивают постепенно. Тихонько, незаметно. Сначала ты начинаешь смотреть на мать глазами свекрови, потом говорить её словами, потом думать её мыслями. Настя просто не заметила, как это произошло.
– Что мне теперь делать?
– Ничего. Ждать.
– Ты сказала то же самое, что написано у меня в любимой книге.
– Значит, умные люди думают одинаково. Ешь пирог.
Галина Петровна взяла второй кусок. За окном качались голые ветки, небо стало серым. Она думала о том, что у неё нет ненависти к Инне Аркадьевне. Было бы проще, если бы была. Обида — да. Что-то глухое и тяжёлое в груди. Но не ненависть. Инна Аркадьевна просто забрала себе дочь, которая сама позволила себя забрать.
Осень перешла в зиму. Галина Петровна жила своим ритмом: школа, тетради, звонки Людмиле. Иногда открывала шкатулку с ожерельем и закрывала обратно. Насте больше не звонила. Не потому что обиделась — она давно поняла, что ждать звонка и обижаться из-за его отсутствия бессмысленно. Просто дала дочери то, о чём та просила: пространство.
В феврале позвонил Кирилл. Голос у него на этот раз был другим.
– Галина Петровна, можно я к вам зайду? Один.
Она не стала задавать вопросов. Сказала: приходи.
Он пришёл вечером, принёс торт. Сел за стол, долго молчал, смотрел в чашку. Галина Петровна не торопила. Умение ждать — это тоже то, чему учит жизнь.
– Я хочу извиниться, – сказал он наконец. – За то, что не остановил Настю тогда. Я слышал тот разговор. Мне было... неловко. Но я промолчал. Это было неправильно.
– Кирилл, ты не обязан был вмешиваться.
– Обязан. Вы мать моей жены. Это важнее чьих-то настроений.
Галина Петровна посмотрела на него. Тихий, вежливый мальчик. Она всегда думала о нём хорошо. Видимо, не ошибалась.
– Как Настя? – спросила она.
– Устала. – Он поднял на неё глаза. – Мама в последнее время... у неё много требований. К Насте, к нашей жизни. Настя старается соответствовать, но это тяжело. Я вижу.
– Она счастлива?
Он помолчал.
– Не всегда.
Галина Петровна кивнула. Не сказала ничего. Только налила ему ещё чаю.
Настя появилась сама через три недели. Без предупреждения, вечером в пятницу. Позвонила в дверь, и когда Галина Петровна открыла, дочь стояла на пороге с каким-то осунувшимся лицом. Без макияжа, в старой куртке, которую носила ещё до замужества.
Они молча прошли на кухню. Настя села, положила руки на стол, посмотрела на них. Потом подняла глаза.
– Мам, я веду себя ужасно.
– Ты ведёшь себя так, как тебе казалось правильным.
– Нет. Я вела себя так, как мне говорили. Я... – Она запнулась. – Инна Аркадьевна сказала, что ты мешаешь нам строить семью. Что из-за тебя у нас нет своей жизни. Я поверила. Мне казалось, что это правда.
– А теперь?
– А теперь я понимаю, что ты звонила раз в неделю. А она звонит каждый день и приезжает без предупреждения. И у меня нет сил ей отказать, потому что она сделала для нас так много, и я чувствую себя должной. А ты... ты ничего не просила взамен. Совсем ничего. Я только сейчас это поняла.
Галина Петровна смотрела на дочь. На знакомый изгиб бровей, на ямочку на подбородке, которая досталась ей от отца. Сколько лет она смотрела на это лицо. Сначала в роддоме, потом — над кроваткой, потом — над тетрадями с уроками, потом — в день свадьбы. Это лицо было частью её жизни так же неотделимо, как собственные руки.
– Настя, – сказала она тихо. – Я не сержусь.
– Ты должна злиться. То, что я тебе сказала...
– Я слышала. И я не сержусь. Но ты должна понять кое-что важное. Любовь — это не долг. Ни моя к тебе, ни твоя ко мне. Инна Аркадьевна делала подарки, платила, помогала. Это хорошо. Но за этим не должно стоять ожидание, что ты ей что-то должна. Если стоит — это уже не забота.
Настя долго молчала.
– Она хороший человек, – наконец сказала она. – Просто привыкла, что всё идёт так, как она решила.
– Я не говорю, что она плохой. Я говорю, что ты своя. Ты моя дочь. И ты можешь сама решать, как строить свою жизнь, не оглядываясь ни на меня, ни на неё.
Настя кивнула. Потёрла переносицу, как делала в детстве, когда не могла справиться с задачей.
– Я хочу, чтобы мы снова разговаривали. По-настоящему.
– Я тоже.
Они сидели ещё долго. Галина Петровна достала из холодильника всё, что нашлось, и они поужинали вместе. Настя рассказывала про работу, про то, что думает пройти курсы повышения квалификации. Говорила об этом с таким живым интересом, что Галина Петровна поняла: вот настоящая Настя. Та, которую она знала.
Уже в прихожей, когда дочь надевала куртку, Галина Петровна вспомнила о шкатулке. Пошла в комнату, принесла.
– Это твоё. Давно лежит.
Настя открыла, увидела ожерелье и провела пальцем по камням.
– Мамино?
– Теперь твоё.
– Я не заслужила.
– Это не про заслуги. Это просто от меня тебе.
Настя закрыла шкатулку и крепко обняла мать. Галина Петровна стояла и думала о том, что вот так и работает время: медленно, иногда больно, но всё равно к чему-то приходит. Не всегда к тому, чего ждёшь. Иногда к тому, что лучше.
После того вечера они стали видеться чаще. Не навязчиво, не через силу, а так, как бывает, когда люди просто рады друг другу. Иногда Галина Петровна приходила к ним на ужин. Иногда Настя заезжала после работы выпить чай. Кирилл всегда здоровался с искренней теплотой.
Инна Аркадьевна на каком-то семейном обеде однажды посмотрела на Галину Петровну долгим взглядом. Ничего не сказала. Галина Петровна тоже. Они обе улыбнулись, каждая своей улыбкой, и занялись едой. Некоторые вещи не требуют слов. Расстановка сил меняется не в разговоре, а в тишине.
Той же весной Настя позвонила и долго смеялась в трубку, прежде чем смогла что-то сказать.
– Мам, ты будешь бабушкой.
Галина Петровна опустилась на стул. Не от слабости, а просто потому что ноги сами подкосились от чего-то большого и тёплого, что поднялось изнутри.
– Когда? – только и спросила она.
– В октябре. Представляешь?
– Представляю, – сказала Галина Петровна и засмеялась вместе с дочерью.
Потом она долго сидела у окна. Тополя уже зазеленели, двор выглядел живым и наполненным. Она думала о том, что не держала обиды специально, из каких-то высоких соображений. Просто обида была бы тяжелее, чем ожидание. А ждать она умела. Тридцать один год терпеливо объясняла детям, как устроен язык. Понимала: не все сразу. Некоторым нужно время, чтобы услышать.
Настя услышала.
И этого было достаточно.
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: