В контору Витя влетел запыхавшийся, утирая пот со лба. Борис Львович, начальник, грузный мужчина с седыми усами и вечно недовольным лицом, сидел за своим столом и перебирал какие-то бумаги. Увидев Витю, он отложил их в сторону и тяжело вздохнул.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZdFjxTg7g1d1HFv
— Явился, — без приветствия сказал он. — Садись, разговор есть.
Витя осторожно присел на краешек стула, робея и чувствуя себя провинившимся школьником. В голове пронеслись все возможные варианты: от выговора до увольнения.
— Не трясись, — Борис Львович усмехнулся в усы. — Чего испугался-то? Не увольнять я тебя собрался. Даже наоборот – хорошие у меня для тебя новости.
Он полез в ящик стола, достал оттуда какую-то бумагу и протянул Вите.
— Читай.
Витя взял бумагу дрожащими руками. Это была официальная телеграмма из областного управления сельского хозяйства. Витя пробежал глазами по строкам, но смысл уловил не сразу.
— Курсы повышения квалификации? — переспросил он, поднимая глаза на начальника. — Эти курсы – для меня?
— Именно, — кивнул Борис Львович. — Поедешь на две недели, в соседнюю область, в учебной центр. Новые агрегаты осваивать будешь, современные технологии. Там и теория, и практика. Жить будешь в общежитии при центре, питанием будешь обеспечен. От колхоза — командировочные.
Витя снова уставился в бумагу, перечитывая уже прочитанные строчки. Соседняя область – это же очень далеко. Как уехать? Как мать оставить? А Тося?
— Борис Львович, — голос Вити дрогнул от волнения. — Когда выезжать?
— Послезавтра утром. Автобус до райцентра в семь утра, оттуда перекладными до областного центра, а там тебя встретят, — начальник внимательно посмотрел на Витю. — Что тебя не устраивает? Знаю, что мать твоя приболела, но ты же сам сказал, что у неё обычная простуда. Неужто через два дня она не поправится?
— Да, похоже, простуда, — подтвердил Витя. – Сегодня четвёртый день, как она слегла, и легче ей не становится, сильно на здоровье она жалуется. Уж не знаю – смогу ли я её оставить, за ней пригляд нужен.
— Ну, так решай, — Борис Львович развёл руками. — Учёба – дело-то хорошее. Тебя выбрали, между прочим, не абы кого. Ты молодой, кого ещё кроме тебя от нашей конторы послать? Не Фёдора же, которому вот-вот 58 стукнет. Зачем ему эти курсы, если на пенсию скоро? И Анатолию 53 уже – тоже поздно учиться. Так что, собирайся, Витя, не раздумывай, будешь у нас передовиком, молодые кадры со временем обучать станешь.
— Я бы поехал, Борис Львович, но мать…
— Мать… Что ж если мать совсем плоха — оставайся. Другого пошлём. Наверное, Анатолия всё-таки, он хоть и в возрасте, но мужик рукастый, а у всех остальных руки не из того места растут. Их хоть учи, хоть не учи – мастерства не прибавится.
— Нет! — вырвалось у Вити слишком громко. Он осёкся, перевёл дух. — Я согласен, я поеду, Борис Львович. Спасибо за доверие… Думаю, я смогу поехать, нужно только с матерью поговорить, узнать – справится ли она без меня?
— Ну, смотри, — начальник пожал плечами. — Если надумаешь, приходи, документы оформим, командировочные получишь. Всё, иди уже, у меня дел по горло. Столько я времени потерял на разговоры с тобой…
Витя выскочил из конторы, не чувствуя под собой ног. Он был горд, что именно его выбрали для обучения – его одного из всей конторы! А мать… за матерью он соседку попросит присмотреть. А когда вернётся — с новыми знаниями, с новыми силами, мать тоже станет им гордиться. Потом он обязательно поедет к Тосе и расскажет ей, какая ему выпала честь! Хотя нет, ещё две недели без Тоси он не выдержит, к ней он поедет сегодня, прямо сейчас!
Витя летел домой на крыльях, забыв про усталость, про ночную бессонницу, про вчерашний неприятный разговор с матерью. В голове уже выстраивался план: сегодня же сходить к бабе Нюре, договориться, чтобы за матерью приглядывала. К Петровне забежать, предупредить, что с поездкой за ковром в райцентр придётся подождать. Воды побольше натаскать, дров наколоть…
Витя влетел в дом, ещё в сенях скидывая валенки и тулуп.
— Мам! — закричал он с порога. — Мам, поздравь меня!
Мать сидела на кровати, прихорашиваясь перед маленьким зеркальцем. Услышав Витин голос, она вздрогнула, быстро сунула зеркальце под подушку и откинулась на подушки, принимая страдальческий вид.
— Чего орёшь, Витя? — слабым голосом спросила она. — Напугал до смерти. Я тут еле живая лежу, а он орёт...
— Мам, ты только послушай! — Витя подбежал, сел на край кровати, схватил её за руку. — Меня начальник на курсы отправляет! В соседнюю область! На две недели! Представляешь? Вернусь я оттуда учёным, передовиком буду!
Мать медленно повернула к нему голову. Глаза её, ещё минуту назад блестевшие при разглядывании себя в зеркальце, теперь снова каким-то чудесным образом сделались тусклыми и больными.
— В соседнюю область? — переспросила она тихо.
— Да-да, в учебный центр! – выпалил счастливый Витя. – Буду там новую технику осваивать.
— И когда же ехать?
— Послезавтра, рано утром.
Мать помолчала, глядя куда-то в стену. Потом перевела взгляд на сына.
— А как же я? — спросила она тем же тихим, обречённым голосом. — Ты меня бросаешь? На две недели? Совсем одну?
— Мам, ну что ты! — Витя сжал её руку. — Я всё устрою. Я бабу Нюру попрошу за тобой приглядывать. Или тётю Зою. Они заходить будут, помогать. Я сейчас в магазин сбегаю, продуктов на две недели накуплю. Ты только скажи, что нужно.
— Чужие люди! — мать покачала головой. — Чужие люди за мной ухаживать будут. А родной сын уедет, дела у него, видите ли, неотложные! Ты же сам говорил, что моё здоровье – важнее всего!
— Мам, это же работа! Это нужно для моего будущего! Нельзя упускать такую возможность. Если я сейчас откажусь, в следующий раз не позовут.
— Делай, как знаешь, - мать устало прикрыла глаза.
— Мам, ты не ругайся, но я хочу к Тосе съездить, прямо сейчас, - тихо сказал Витя. Мысль о том, чтобы увидеться с Тосей, грела его куда сильнее, чем перспектива освоить новые агрегаты.
— Поезжай! – махнула рукой мать. – Поезжай куда хочешь!
— Мам, я быстро, правда… Только туда и обратно… Узнаю, как у Тоси дела и сразу домой помчусь, к тебе.
Мать молчала, не открывая глаза.
— Мам, ну, скажи хоть слово! Что ты надулась? Я не бросаю тебя, мам! — Витя вскочил, заметался по комнате. — Не понимаю: ты из-за Тоси обиделась или из-за курсов? Если из-за курсов, то я всего на две недели уезжаю! А ты... ты как будто специально меня удержать хочешь! Как будто тебе не нужно, чтобы я развивался, чтобы у меня будущее было!
— Какое будущее? — мать тоже повысила голос, забыв про свою "слабость". — С Тосей-то будущее? Так она тебе ничего, кроме несчастий, не принесёт! И ребёнок чужой, и сама она непорядочная баба... Ой, Витя, Витя! Слепец ты!
— Ребёнок – не чужой! — Витя резко остановился посреди комнаты. — Если я на Тосе женюсь — он мой будет! Мой! Понимаешь ты это или нет?!
— Не женишься ты на ней! — мать приподнялась на кровати, глаза её горели огнём. — Не бывать этому! Я не позволю! Пока я жива — не бывать!
— Мам... — Витя выдохнул, вдруг обмякнув. — Зачем ты так? Зачем ты меня мучаешь? Я же тебя люблю. И Тосю люблю. Почему я должен выбирать?
— Потому что жизнь, Витя… — мать откинулась на подушку, снова принимая страдальческий вид, — жизнь часто заставляет выбирать. И ты выбирай: или я, или она.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Витя стоял, не шевелясь, и смотрел на мать, на её недовольное лицо, на руки, судорожно сжимающие край одеяла, в глаза, в которых боролись отчаяние и торжество.
— Мам, а ты правда болеешь? – спросил он, сам от себя того не ожидая. – Или ты всё это придумала, чтобы меня удержать?
Мать вздрогнула, словно от пощёчины. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же сменилось гневом.
— Как ты смеешь?! — закричала она, и в голосе её уже не было ни слабости, ни хрипоты — одна только злость. — Как ты смеешь матери такие вопросы задавать?! Я тебя родила, я тебя вырастила, воспитала, я ночей не спала, когда ты болел, я последний кусок отдавала, а ты смеешь меня в обмане подозревать?! Да у меня сердце сейчас разорвётся от таких слов! Ох, батюшки мои! Могла ли я когда-нибудь помыслить, что мой родной сыночек скажет мне такие слова?
Мать схватилась за грудь и задышала часто-часто, с хрипами. Витя смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он не знал, верить ей или нет. Не знал, правда это или игра. Не знал, как поступить.
— Витя, — мать позвала его уже тише, с мольбой. — Витенька, сыночек... Не бросай меня. Останься. Нет, на курсы ты послезавтра поезжай, а к Тосе своей позже поедешь. Только сейчас не бросай меня. Я тебя умоляю – ну, пожалей ты мать!
Она протянула к нему руки. И Витя не выдержал. Подошёл, сел на кровать, обнял её, прижал к себе.
— Хорошо, мам, — сказал он глухо, целуя её в лоб. — Я останусь. Я никуда не поеду.
Мать вздохнула, прижимаясь к нему, и Витя почувствовал, как её тело расслабляется в его руках.
— Спасибо, сыночек, — прошептала она. — Спасибо, что послушался, спасибо, что не бросил.
А в голове у Вити билась одна мысль: «Лоб у матери совсем холодный, не похоже, что у неё температура, но вновь поднимать эту тему я не стану».
Следующей мыслью была: «Тося... Тосечка, прости меня. Я не могу поступить иначе. Ох, знала бы ты, как я скучаю, как хочу увидеть тебя! Я обязательно приеду к тебе, но… но не сейчас».
Образ Тоси не отпускал. И где-то глубоко внутри, под слоем сыновьей любви и жалости, зарождалось что-то новое, горькое и тяжёлое — обида на мать. За этот выбор, который она заставила его сделать. За эту ложь, которую он чувствовал, но не мог доказать. За то, что она лишала его радости от встречи с Тосей, прикрываясь своей болезнью.
Весь день Витя ходил сам не свой. Чтобы немного развеяться, сходил на работу, сказал начальнику, что твёрдо намерен поехать на курсы, потом подписал необходимые бумаги.
— За командировочными завтра после обеда приходи, - сказал начальник.
По дороге Витя зашёл в магазин, накупил две сумки продуктов. Потом зашёл к бабе Нюре и к тёте Зое, договорился, чтобы заходили, присматривали за матерью. Обе согласились, пообещали помочь. Правда, тётя Зоя была очень недовольна, что в ближайшую субботу поездка за ковром отменяется.
Вернулся домой Витя с огромной тоской на сердце, Тося не выходила у него из головы. Мать встретила его ласково, попросила чаю, похвалила, какой он заботливый. Витя молча вскипятил чайник, молча заварил, молча подал. Говорить не хотелось.
— Ты не сердись на меня, Витя, — сказала мать, когда он присел на табурет. — Я же для тебя стараюсь. Поймёшь когда-нибудь.
— Я бы тоже хотел, чтобы ты меня поняла, мам, — ответил Витя, глядя в стену, потом прислонил руку к сердцу. – Вот здесь у меня болит. Вот здесь у меня горячо-горячо.
— А Тося твоя... Она, может, и хорошая баба, но не пара тебе. Вот увидишь, время пройдёт, и ты сам поймёшь.
Витя промолчал. Он знал, что не поймёт. Никогда. Чувствовал, что Тося поселилась в его сердце навечно.
Ночью он опять не спал. Лежал, смотрел в потолок и думал. Думал о Тосе, о том, что она, наверное, ждёт его, а он не едет. Думал о матери, о её болезни, о её словах. Думал о том, как теперь жить дальше, разрываясь между двумя самыми близкими людьми.
Утром он встал затемно, накормил скотину, натаскал воды, сделал себе яичницу. Мать ещё спала. Витя постоял в сенях, глядя на висящий на гвозде тулуп. Потом решительно снял его, натянул валенки и вышел на крыльцо.
Морозный воздух обжёг лёгкие. Звёзды на небе начинали бледнеть, скоро поздний зимний рассвет. Витя пошёл к сараю, где стояла Звёздочка.
Лошадь встретила его тихим ржанием.
— Звёздочка, — прошептал Витя, обнимая её за шею. — Звёздочка, милая, выручай. Мне надо в Заречье. Очень надо.
Он запряг лошадь быстро, умело. Потом забежал в дом, написал на клочке бумаги: «Мам, уехал по рабочим делам. Вернусь к обеду».
Записку положил под кружку на тумбочке и выскользнул за дверь.
Звёздочка легко взяла с места, сани заскользили по утреннему снегу. Витя правил в сторону Заречья, и сердце его колотилось где-то в горле. Он знал, что мать будет злиться, будет плакать, будет снова говорить, что она при смерти. Но он больше не мог ждать.
— Прости, мам, — шептал он ветру. — Прости, но я должен. Должен её увидеть.
Звезды гасли одна за другой, небо на востоке розовело. Витя гнал Звёздочку, и с каждым пройденным километром ему становилось легче дышать. Он представлял, что вот-вот посмотрит в Тосины глаза и скажет, как она дорогА ему.