Вечер медленно опускался на город. Максим припарковал свой чёрный «Мерседес» на привычном месте, заглушил двигатель. Рядом, на пассажирском сиденье, нетерпеливо ёрзала Юля.
— Ну что, Максим, приехали? — промурлыкала девушка, кокетливо склоняя голову набок и глядя на него из-под густо накрашенных ресниц. — Я так рада, что ты меня домой ведешь. Надоел гостиничный номер.
Максим покосился на неё, отмечая про себя, что платье на ней сегодня надето такое, что впору не в гости идти, а сразу на обложку журнала для взрослых. Короткое, обтягивающее, оно сидело на ней как влитое, подчёркивая каждую линию молодого тела.
— Приехали, — коротко ответил он, открывая дверцу и выбираясь наружу.
Юля выпорхнула следом, цокая каблучками по асфальту и оглядывая двор, в котором оказалась впервые. Дом ей понравился сразу — высоченная башня из светлого кирпича и стекла, с просторной парковкой и ровно подстриженными кустами. Не то что её девятиэтажка на окраине, с вечно поломанными скамейками и компаниями подозрительных личностей, распивающих что покрепче у подъездов.
Она взяла Максима под руку, прижимаясь к нему бёдрами чуть теснее, чем того требовали приличия, и они направились к подъезду. И тут Максим, уже подойдя к тяжёлой двери, замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, нахмурившись и вглядываясь в неопрятную фигуру.
Он узнал мужика, которого уже видел здесь несколько раз за последние дни. Сгорбленный, с небритым лицом и в грязном ватнике, этот человек совершенно не вписывался в аккуратный пейзаж жилого комплекса. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу и курил вонючую самокрутку.
Максим почувствовал раздражение, которое всегда возникало у него, когда что-то или кто-то нарушало привычный, упорядоченный ход вещей. Что этому алкашу делать возле его дома? К кому он может здесь прийти? Вряд ли у кого-то из жителей найдутся родственники или знакомые, похожие на опустившегося бомжа.
— Подожди секунду, — бросил он Юле, высвобождая руку, и решительным шагом направился к мужику.
Тот, заметив приближающегося Максима, дёрнулся, будто собирался бежать, но остался на месте и уставился на приближающегося мужчину настороженным, исподлобья взглядом.
— Послушайте, любезный, — начал Максим, останавливаясь в паре шагов от незнакомца и с нескрываемой брезгливостью оглядывая его засаленный ватник. — Я не в первый раз вас здесь вижу. Вы к кому-то пришли или просто так тут трётесь? Если к кому-то, то назовите квартиру и фамилию, я могу проводить. А для прогулок вам лучше найти другое место. Это жилой комплекс, а не проходной двор.
Мужик дёрнулся, в мутных, с красными прожилками глазах мелькнул испуг, быстро сменившийся злобой.
— А тебе-то чего, начальник? — огрызнулся он прокуренным голосом, стараясь говорить как можно нахальнее. — Я, может, человека тут жду, а ты лезешь не в своё дело, вопросы какие-то задаёшь. Квартиру ему назови, фамилию… А ты сам кто такой, чтобы допросы устраивать?
— Я здесь живу, — Максим говорил с презрением в голосе, и это презрение бесило Фёдора. — И мне не нравится, когда возле моего подъезда ошиваются подозрительные личности. Поэтому будьте добры, или объясните, кто вы и к кому пришли, или убирайтесь отсюда. Иначе я вынужден буду вызвать наряд милиции.
Федя попятился. Милиция! Этого только не хватало. Им не расскажешь, что он трется здесь с намерением шантажировать богатенькую бабу!
— Да ухожу я, ухожу, — забормотал он, пятясь задом и спотыкаясь на ровном месте. — Чего прицепился, в самом деле? Постоять нельзя человеку? Ладно, ухожу, не кипишуй, начальник.
Он развернулся и, пошатываясь побрел в сторону арки, ведущей прочь со двора. Максим проводил его взглядом и вернулся к Юле, которая всё это время с интересом наблюдала за сценой.
— Ты у меня такой строгий, — промурлыкала девушка, когда он подошёл, и провела кончиками пальцев по его рукаву. — Сразу видно — хозяин.
Она выпятила губки, изображая гордость за него за него, и Максим невольно усмехнулся. Юля умела вовремя сказать нужные слова, и это в ней подкупало. Подкупало до такой степени, что он решился привести девушку к себе домой, пока Томка лежала в больнице с Мишей. Может зря, конечно, но уж очень хотелось провести с Юлей целую ночь и не в гостиничном номере. К тому же, Максим точно знал, что с соседями Тамара не общается, значит и донести ей некому будет.
— Пойдём, — сказал он, открывая дверь подъезда и пропуская её вперёд.
Они поднялись на лифте и вышли на лестничную площадку. Максим открыл дверь, пропуская Юлю внутрь, и она переступила порог квартиры. Просторная прихожая, тонущий в полумраке коридор, запах кофе и ещё чего-то неуловимого, что бывает только в квартирах, где есть маленькие дети. Юля скинула туфли, оставшись босиком на паркете, и вопросительно посмотрела на Максима.
— Проходи, располагайся, — махнул он рукой куда-то в сторону гостиной. — Я пока переоденусь. Хочешь выпить чего-нибудь? В баре есть всё.
— Хочу, — кокетливо ответила Юля и, не дожидаясь приглашения, отправилась исследовать квартиру.
А за окнами этой квартиры наблюдала Оля.
Она стояла за углом дома и не отрываясь смотрела на окна девятого этажа, в которых только что зажёгся свет.
Она видела, как они подошли к подъезду — Максим и эта расфуфыренная девица в вызывающем платье, которое, наверное, стоит больше, чем Оля зарабатывает за полгода на своей почте. Видела, как Максим прогнал бомжа, и как эта девка потом ластилась к нему, заглядывала в глаза.
Оля смотрела на окна, которые загорались одно за другим, и понимала, что там, за этими окнами, сейчас происходит то, что должно было происходить с ней. Максим привёл к себе домой новую девушку. Не жену, нет — жены там не было, Оля это точно знала, потому что уже несколько дней выслеживала и ни разу не видела, чтобы та выходила из подъезда. Значит, жены нет дома и он совершенно спокойно, никого не стесняясь, тащит к себе эту размалёванную куклу.
Оля скрипнула зубами так, что заломило челюсть. Ненависть, тяжёлая, как ртуть, разливалась по жилам, лишая способности мыслить здраво. Эта девка, которая сейчас, наверное, расхаживает по квартире Максима, рассматривает обстановку, примеряет на себя роль хозяйки, — чем она лучше Оли? Тем, что более наглая, более расчётливая, более уверенная в себе? Тем, что умеет подать себя, умеет вилять задом и строить глазки? Да ничем она не лучше! Просто Оля наивной деревенской дурой, которая поверила в сказку про любовь, а эта знает цену себе и своим прелестям.
А где же его жена? Где та холёная, самодовольная женщина и где ребенок?
Оле до смерти захотелось узнать, что же там происходит, за этими светящимися окнами на девятом этаже. Как она там, эта девица, что делает, о чём говорит с Максимом, как смеётся, как пьёт вино, как раздевается перед ним? Оля представила себе это, и новая волна ненависти захлестнула её.
Она постояла ещё немного, глядя на окна, а потом, резко развернувшись, почти побежала в сторону остановки, чтобы успеть на последний автобус.
******
А в это время в больничной палате детского отделения, Тамара сидела на неудобном стуле возле кроватки Миши и смотрела, как спит её мальчик.
Это было странное ощущение — смотреть на ребёнка и понимать, что он стал тебе родным. Через страх, отчаяние, бессонные ночи, проведённые у его постели, когда он метался в жару.
Когда у Миши начались те страшные судороги, Тамара поняла, что не сможет жить, если мальчика не станет. Она уже потеряла Сережу, и не может потерять еще и Мишу. Не может!!!
Она вспоминала тот вечер, когда Зинаида Петровна закричала, что Мише плохо. Как она, Тамара, сначала не хотела идти, как раздражалась на няню, как пила кофе на кухне, отгораживаясь от проблем. А потом этот крик, этот ужас в глазах няни, и Миша, выгибающийся дугой, с закатившимися глазами, с мелкой дрожью в ручках и ножках.
Тома думала, что у неё остановится сердце в ту минуту. Она впервые испугалась за этого маленького мальчика, который лежал на руках у няни и задыхался.
Скорая приехала быстро, хотя Тамаре те минуты ожидания показались вечностью. Врач быстро осмотрел Мишу, сделал какой-то укол и сказал, что нужна срочная госпитализация, что это может быть менингококковая инфекция, что медлить нельзя ни минуты.
И тогда Тамара села в машину скорой помощи, прижимая к себе закутанного в одеяло Мишу, и всю дорогу шептала ему что-то ласковое, успокаивающее, хотя у самой сердце выпрыгивало из груди.
В больнице их приняли сразу, определили в отдельную палату в детском корпусе, который стоял особняком на территории той самой больницы, где когда-то всё и случилось. Тамара, входя в ворота, невольно покосилась в сторону роддома из силикатного кирпича, который она запомнила на всю жизнь. У неё защемило сердце, но сейчас, с Мишей на руках, у неё не было времени предаваться воспоминаниям. Сейчас главным был Миша.
Мишу обследовали, взяли кучу анализов, поставили капельницу. Вердикт врачей был неутешительным, но и не смертельным: тяжёлая форма ОРВИ, осложнённая фебрильными судорогами на фоне высокой температуры. Никакого менингита, слава Богу, но состояние всё равно было серьёзным, и мальчику требовалось лечение.
Тамара не отходила от него ни на шаг. Она сидела возле кроватки, когда Миша спал, начала кормить его грудью, меняла подгузники, обтирала влажным полотенцем, когда температура снова поднималась, и с ужасом смотрела на градусник, боясь, что судороги могут повториться.
И вот тут, в эти больничные дни и ночи, лишённые возможности спрятаться за спиной нанятой няни, Тамара вдруг начала чувствовать. По-настоящему, глубоко, до дрожи в руках. Она смотрела на спящего Мишу, на его длинные тёмные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёчки, на пухлые губки, сложенные бантиком, на крошечные пальчики и чувствовала, как в груди разливается тепло, которого она не испытывала никогда в жизни.
Это было не то чувство, которое она когда-то испытывала к Максиму — страстное, собственническое, требовательное. Это было что-то другое, более глубокое и спокойное, похожее на тёплую воду, в которую погружаешься и понимаешь, что больше никогда не захочешь из неё выходить.
— Мишенька, — шептала Тома, гладя его по головке, по мягким, тёмным волосикам. — Мишенька, маленький мой, поправляйся скорее. Я тебя... люблю, правда люблю…
Она ловила себя на том, что говорит это искренне, без всякой фальши. И понимала, что уже не представляет своей жизни без этого мальчика, без его тёплого тельца, прижимающегося к ней во время кормления.
На третий день пребывания в больнице, когда температура наконец перестала подниматься и Миша пошёл на поправку, Тамара, оставив его под присмотром доброй медсестры, решилась на то, о чём думала все последние дни.
Она вышла из детского корпуса и направилась по длинной, выложенной бетонными плитами дорожке к роддому. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени от деревьев и кустов, и в воздухе пахло нагретой за день листвой и пылью. Тамара шла медленно, стараясь унять внутреннюю дрожь.
Она обогнула главный корпус роддома и направилась к служебному входу, надеясь застать там Валентину. Нужно было поговорить с ней, спросить о том, что не давало покоя все эти дни. О матери Миши.
Она нашла Валентину в том же коридоре, где и в прошлый раз. Санитарка мыла пол, возя шваброй по линолеуму, и при виде Тамары вздрогнула так, будто увидела привидение.
— Господи, — выдохнула Валентина, выпрямляясь и опираясь на швабру. — Опять вы? Зачем? Что ещё случилось?
— Валя, нам надо поговорить, — твёрдо сказала Тамара. — Выйдем на улицу.
Валентина вздохнула, прислонила швабру к стене и поплелась за Тамарой к знакомому месту — за угол здания, к мусорным бакам.
— Ну? — спросила Валентина, исподлобья глядя на Тамару и теребя край своего сиреневого халата. — Чего вам опять от меня надо? Я же вам Федю нашла, могилу показала. Чего ещё?
— Я хочу знать о матери, — зашептала Тамара. — О матери Миши. Того мальчика, которого я… ну, ты понимаешь. Что тебе о ней известно? Может была записка в коробке, или что-то вроде того?
Валентина долго молчала, глядя на окна роддома, в которых отражался закат. Потом перевела взгляд на Тамару и тяжело вздохнула.
— Она приходила, — сказала она нехотя. — Через несколько дней после того, как… ну, после всего. Приходила, кричала, что хочет забрать своего мальчика, что ошиблась.
Тамара вздрогнула, подалась вперёд.
— Кто она? Что за женщина? Наркоманка? Алкашка?
— Да нет, — Валентина покачала головой. — Не похожа. Молоденькая совсем, лет двадцать, не больше. Худая, бледная, глаза огромные, безумные такие. Одета чисто. Не алкашка, не наркоманка, это я сразу поняла. Обычная девчонка, запутавшаяся, видно, до смерти напуганная. Так кричала, плакала.
— А вы? — выдохнула Тамара, не дыша. — Что вы ей сказали?
— А что я могла сказать? — Валентина пожала плечами, но в глазах её мелькнуло что-то похожее на вину. — Сказала, что не было никакого мальчика, что она, наверное, роддом перепутала, и чтоб больше не приходила, а то милицию вызову. Она же преступница, в конце концов! Бросила своего ребёнка, как котёнка, в коробке! Чего теперь-то прибегать?
Тамара молчала, переваривая услышанное. Молоденькая, перепуганная девчонка, не похожая ни на алкашку, ни на наркоманку. Значит, наследственность у Миши нормальная. Значит, нет у неё повода бояться, что в нём проявятся какие-то дурные гены.
— Она… она истеричная? — спросила Тамара, вспомнив вдруг слова Валентины. — Может, ненормальная какая?
— Да нет, — Валентина снова покачала головой. — Обычная. Истерила, конечно, кто ж на её месте не будет истерить? Сначала ребёнка выбросила, а потом опомнилась. Такое бывает, я знаю. Стресс, роды, страх, нищета… Потом очухалась и прибежала.
— Вот, значит, как… — пробормотала Тамара задумчиво. — Опомнилась она…
— А вы что, — Валентина вдруг посмотрела на неё с подозрением. — Вы это к чему спрашиваете? Переживаете, что ли, за наследственность? Так я ж говорю, нормальная девка, не наркоманка, не алкашка. Обычная дура, каких много. Сначала натворила делов, а потом прискакала.
— Спасибо, Валя, — сказала Тамара тихо и, достав из сумочки несколько купюр, протянула их санитарке. — Спасибо вам за всё. Если она еще появится, гоните ее. Какая она мать, кукушка несчастная!
Валентина сначала замахала руками, но деньги взяла, ловко сунув их в карман халата.
Тамара вернулась в палату, где под присмотром медсестры мирно посапывал Миша, и взяла его на руки. Мальчик проснулся, посмотрел на неё своими серыми глазёнками и вдруг улыбнулся беззубым ртом, как улыбаются только младенцы.
Тома прижала его к себе, чувствуя, как по щекам текут слёзы любви. Она вдруг ясно, до жути ясно, представила себе эту девушку, молоденькую и перепуганную. Представила, что было бы, если бы эта девушка вдруг появилась здесь, в больнице, и потребовала вернуть Мишу. Что бы она тогда делала?
И Тамара поняла, с леденящей душу ясностью: она не отдаст. Ни за что на свете не отдаст этого мальчика. И дело было даже не в том, что тогда раскроется её страшная тайна, что тогда Максим, её родители, все вокруг узнают, что она сделала. Нет, дело было в другом. Она уже не могла представить свою жизнь без Миши. Без его тёплых ручек, без его запаха, без этого щемящего чувства в груди, которое возникало теперь каждый раз, когда она на него смотрела.
— Ты мой, — прошептала женщина, глядя в серые глаза мальчика, в которых, если присмотреться, действительно можно было найти что-то от Максима. — Ты мой сын. И никто, слышишь, никто у меня тебя не заберёт. Никогда.
Миша в ответ потянулся пухлой ручкой к её лицу. И Тамара рассмеялась сквозь слёзы, чувствуя, как тяжесть, давившая на сердце все эти месяцы, вдруг стала чуточку легче.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ...