Юля ходила по квартире Максима, и каждый ее шаг эхом отдавался в этой чужой, роскошной жизни, куда она попала лишь на несколько часов, чтобы к утру исчезнуть. Она шла по мягкому пушистому ковру в гостиной, касалась кончиками пальцев полированной поверхности массивного дубового стола, рассматривала корешки книг в дорогих переплетах, стоящих на полках за стеклом, и в ней росло раздражение, смешанное с обидой.
Ну почему, почему этой Тамаре так хорошо живется? Чем она, Юля, хуже? Чем она хуже этой женщины, которая, судя по фотографиям в рамках, стоящим на комоде в спальне, была старше Юли лет на десять и уж точно не блистала той свежестью и молодостью, какими могла похвастаться Юля?
Да, на фотографиях Тамара выглядела эффектно — холеная, ухоженная, с правильными чертами лица и гордой осанкой. Но это была красота женщины, которая уже перешагнула определенный рубеж, за которым начинается неумолимое увядание. У Юли же всё было впереди и она никак не могла понять, почему эта квартира и этот мужчина принадлежат не ей, а какой-то заносчивой бабе?
Юля зашла в ванную комнату и, как завороженная, провела пальцем по флаконам с духами стоящими на полочке зеркала. «Шанель», «Диор», «Ив Сен-Лоран» — всё это было настоящим, не подделкой с вещевого рынка, а настоящей роскошью, которую она могла только нюхать, представляя, как было бы хорошо, если бы всё это принадлежало ей.
Она взяла с полки самый красивый флакон, с тяжелой хрустальной пробкой, побрызгала себе на запястье, поднесла к носу и закрыла глаза от удовольствия. Запах был божественным и Юля на мгновение представила себя на месте Тамары. Вот она выходит из этой ванной, надушенная такими духами, в шелковом халате, проходит в спальню, где её ждет Максим... Но видение растаяло так же быстро, как и возникло...
Юля поставила флакон на место и уставилась на своё отражение в зеркале над раковиной. Из зеркала на неё смотрела молодая, красивая девушка с копной рыжеватых волос, с большими зелеными глазами, в которых горел злой огонек, и с ярко накрашенными губами, которые сейчас были плотно сжаты в тонкую линию.
«Чем она лучше меня? — думала Юля, глядя на себя и не находя в своем отражении ни одного изъяна. — Тем, что родила ему сына? Ну, родила, и что? Многие рожают. А я тоже могу родить! И Максиму со мной хорошо, я же вижу, как он на меня смотрит. Так почему, почему я должна уходить, уступать место этой самодовольной корове, которая скоро приедет и снова займёт место в этой квартире, в этой постели?»
И тут у Юли возникла мысль, простая и дерзкая, от которой у неё самой перехватило дыхание. А что, если не уходить молча? Что, если оставить после себя след, маленькую занозу, которая будет сидеть в Тамаре и напоминать ей о том, что она не единственная женщина в жизни Максима? Пусть знает, пусть устроит скандал, пусть они разведутся в конце концов! И кто тогда будет первой кандидатурой на роль новой супруги директора завода «Прогресс»? Конечно же, она, Юля!
Юля метнулась в коридор, где на тумбочке стояла её сумочка из мягкой кожи, которую она купила недавно на рынке, но которая выглядела почти как настоящая дорогая вещь. Она быстро расстегнула молнию, порылась внутри и достала маленький золотистый футлярчик со своей любимой помадой. Помада была ярко-красного цвета, который так шел к её рыжеватым волосам. Помада была хорошая, дорогая, Юля ею дорожила. Но что не сделаешь ради будущего счастья?
Юля вернулась в ванную, подошла вплотную к зеркалу и положила футляр с помадой прямо на полочку, рядом с аккуратно расставленными флаконами Тамары. Футляр выделялся на белоснежной поверхности, приковывая к себе взгляд. Это была такая вещь, которая кричала о том, что здесь была женщина. И женщина эта не просто заходила в ванную помыть руки, она пользовалась этой ванной, чувствовала себя здесь хозяйкой.
Но Юле этого показалось мало. Мало одной помады, нужно было что-то ещё, что-то более интимное, более личное, что-то, что Тамара обязательно заметит и что не оставит у неё никаких сомнений. Юля провела рукой по своим рыжеватым волосам, собрала с пальцев несколько выпавших волосков — длинных, тонких, с характерным рыжеватым отливом, совсем не похожих на темные, почти черные волосы Тамары, которые она видела на фотографиях. Она подошла к ванне и небрежно бросила несколько волосков на бортик. Потом она подошла к плетеной корзине для белья, стоящей в углу, приподняла крышку и заглянула внутрь. В корзине, поверх остального белья, лежал постельный комплект, который Максим заставил её сменить.
— Зачем это? — спросила она тогда, недовольно морща нос.
— Затем, — отрезал Максим, даже не глядя на неё. — Утром Тому с Мишей выписывают, я не хочу, чтобы она заметила.... Меняй давай, не рассуждай.
Юля подчинилась, но с каким чувством она это делала! Она комкала простыню, срывала с подушек наволочки. И вот теперь, глядя в корзину на этот злополучный комплект, Юля вдруг поняла, что нужно сделать. Она метнулась обратно в коридор, к своей сумочке, и через секунду вернулась с маленьким флакончиком своих духов, недорогих и резких.
Она открыла флакончик и, не жалея, щедро побрызгала духами на постельное белье, лежащее в корзине.
Вот теперь, подумала Юля, удовлетворенно закрывая флакончик и убирая его в сумочку, вот теперь точно всё. Теперь эта Тамара будет полной дурой, если ничего не заметит. Помада на полочке, рыжие волосы в ванной, запах чужих духов на постельном белье. Картина получалась полная и не оставляющая места для сомнений.
— Ну что, Юль, ты готова? — раздался из коридора нетерпеливый голос Максима. — Давай быстрей, я отвезу тебя домой.
Юля вздрогнула, оторвавшись от созерцания корзины с бельем, и поспешила к выходу.
— Иду, иду, — крикнула она, выходя в коридор и натягивая на ходу туфли на каблуках. — Торопыга ты какой, Максим Сергеевич. Неужели нельзя было ещё хоть немного побыть?
— Нельзя, — коротко ответил мужчина, уже открывая входную дверь и пропуская её вперёд.
Юля вышла на лестничную клетку, Максим захлопнул за ними дверь, и они спустились в лифте вниз, вышли из подъезда, сели в его чёрный «Мерседес». Всю дорогу до Юлиного дома они молчали, каждый думал о своём. Максим думал о том, как хорошо, что он успел всё убрать и подготовить квартиру к приезду жены.
Юля же думала о том, как завтра эта холеная Тамара войдёт в свою ванную и увидит чужую помаду, и что будет у неё на лице в этот момент. И от этих мыслей Юле становилось тепло и радостно на душе, и она даже улыбалась про себя, глядя в тёмное окно автомобиля, за которым проплывали огни ночного города.
На следующее утро Максим отправился в больницу забирать Тамару и Мишу. Он приехал к девяти, помог жене собрать немногочисленные вещи, которые она взяла с собой, взял на руки Мишу, который после болезни выглядел бледным, и они втроём спустились вниз, сели в машину и поехали домой.
Всю дорогу Тамара смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей. Мысли её были где-то далеко, она вспоминала свой разговор с Валентиной, вспоминала ту девушку, мать Миши, которая приходила в роддом и требовала вернуть ей ребёнка. И от этих мыслей у неё на душе становилось тревожно и неспокойно. Она сильнее прижимала к себе мальчика, будто боялась, что его у неё вот-вот отнимут.
— Ну что, Том, как ты? — спросил Максим, косясь на жену и стараясь, чтобы голос звучал как можно заботливее. — Устала, наверное, за эти дни? Ничего, сейчас приедем домой, отдохнёшь. Няня придёт, поможет с Мишей.
— Устала, — коротко ответила Тамара, не поворачивая головы. — Но ничего, переживём. Главное, что Миша поправляется.
— Да, конечно, — согласился Максим. — Врачи же сказали, что всё будет хорошо, что никаких последствий не должно быть. Так что не переживай.
Они подъехали к дому, Максим помог Тамаре выйти из машины, взял на руки Мишу и понёс его к подъезду. Тамара шла следом, неся небольшую сумку с детскими вещами. Возле квартиры Максим вдруг почувствовал какое-то смутное беспокойство, будто он что-то забыл сделать, что-то важное. Он быстро открыл дверь, пропустил Тамару вперёд и занёс Мишу в квартиру.
В прихожей было чисто, Максим специально вчера, после того как отвёз Юлю, протёр везде пыль и проветрил комнаты, чтобы ничто не напоминало о присутствии здесь посторонней женщины. Тамара разулась, прошла в гостиную, огляделась и, кажется, осталась довольна.
— Всё чисто, — сказала она без особого выражения. — Ты молодец, что прибрался.
— Да какие проблемы, — отмахнулся Максим, укладывая Мишу в его кроватку в детской. — Я же понимаю, что тебе сейчас не до уборки.
Он постоял немного возле кроватки, глядя на спящего сына, потом повернулся к жене, которая стояла в дверях детской, прислонившись к косяку, и смотрела на него странным, изучающим взглядом.
— Том, я на завод поеду, — сказал он, стараясь не встречаться с ней глазами. — У меня там совещание с мастерами цехов через час, никак нельзя пропустить. Няня скоро подойдёт, я ей уже позвонил, она будет через полчаса.
— Хорошо, — кивнула Тамара. — Езжай.
Максим подошёл к ней, чмокнул в щеку, накинул пиджак, который висел на вешалке в прихожей, и быстро вышел за дверь. Тамара слышала, как загудел лифт, унося его вниз, и наконец-то осталась одна в тишине квартиры.
Она прошла в гостиную, села в кресло и закрыла глаза. Мысли её путались, усталость давала о себе знать, но в то же время какое-то внутреннее беспокойство, которое она испытывала все эти дни в больнице, не отпускало её. Она встала, прошлась по комнатам, заглянула в детскую, где мирно посапывал Миша, и вдруг поняла, что ей до смерти хочется принять душ, смыть с себя больничный запах. Она прошла в спальню, взяла чистое бельё, халат и направилась в ванную.
Первое, что она увидела, войдя туда, был маленький золотистый футлярчик с помадой, небрежно лежавший рядом с её флаконами. Тамара замерла, уставившись на этот футляр, и не сразу поняла, что это такое и откуда оно здесь взялось. Она протянула руку, взяла помаду, повертела в пальцах. Помада была ярко-красного цвета, вызывающей расцветки, которой она сама никогда не пользовалась, предпочитая более спокойные, естественные тона.
— Что это? — прошептала Тамара вслух, чувствуя, как холодеют ладони. — Чья это помада?
Она огляделась вокруг, будто ожидая увидеть в ванной ещё какие-то следы чужого присутствия, и тут взгляд её упал на бортик ванны. На белоснежном, сияющем чистотой бортике, извиваясь маленькими змейками, лежало несколько длинных волосков, и волоски эти были не тёмными, как у неё, а рыжеватыми, с характерным медным отливом. Тамара подошла ближе, наклонилась, вглядываясь в них, и ей показалось, что пол уходит у неё из-под ног.
— Господи, — выдохнула она, прижимая руку к груди, где бешено заколотилось сердце. — Господи, только не это...
Она выбежала из ванной, заметалась по квартире, не зная, за что хвататься. В голове проносились обрывки мыслей. Максим приводил сюда женщину!!!
Пока она, Тамара, лежала в больнице с больным ребёнком, пока она ночами не спала, вымаливая у Бога здоровье для Миши, её муж таскал сюда каких-то баб, укладывал их в постель, позволял им пользоваться их ванной!
Она заглянула в спальню, подошла к кровати, машинально провела рукой по свежей, чистой простыне. Постель была заправлена идеально, ни складочки, ни морщинки. С чего бы это? Ведь Максим никогда в жизни не занимался такими вещами, никогда не менял постельное бельё, не заправлял кровать. Для этого всегда была она, Тамара. А тут вдруг такое рвение к порядку? Женщина метнулась в ванную, подошла к плетеной корзине для белья и, не колеблясь ни секунды, откинула крышку.
В корзине, поверх остального белья, лежал смятый постельный комплект. Тамара наклонилась над корзиной и тут же почувствовала запах. Совершенно отчётливый запах женских духов, резких, с приторной ноткой. Запах шёл именно от этого белья.
Тамара выпрямилась, и ей показалось, что стены ванной комнаты начали медленно сдвигаться, сжимая её в тисках. Всё было ясно и понятно без всяких слов. Максим привозил сюда женщину и эта наглая, бесстыжая тварь оставила после себя следы, будто нарочно, будто хотела, чтобы Тамара их нашла. Или ей было всё равно, может быть, она чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой?
Тамара выскочила из ванной, заметалась по квартире, не зная, что делать, куда бежать, на ком выместить эту раздирающую душу ярость и боль. Она схватила телефон, набрала номер Максима, но в трубке раздавались лишь длинные гудки, никто не брал трубку. Она набирала снова и снова, но Максим не отвечал.
— Ну, погоди, — прошипела Тамара сквозь зубы, сжимая телефон. — Погоди у меня, кобель! Я тебе покажу, как баб в дом водить!
В этот момент в дверь позвонили, и Тамара, вздрогнув от неожиданности, пошла открывать. На пороге стояла Зинаида Петровна, запыхавшаяся после быстрой ходьбы, с хозяйственной сумкой в руках.
— Здравствуйте, Тамара Викторовна, — сказала она, входя в прихожую и начиная разуваться. — Как Миша? Как вы? Я так переживала все эти дни, так переживала...
— Зинаида Петровна, — перебила её Тамара, и голос её звучал напряжённо, срываясь на истерические нотки. — Я уеду ненадолго. За Мишей присмотрите, хорошо? Я скоро вернусь.
— А куда вы? — удивилась няня, глядя на неё с недоумением. — Вы только из больницы, вам бы отдохнуть...
— Потом отдохну, — отрезала Тамара.
Она выскочила за дверь, сбежала по лестнице вниз, не дожидаясь лифта, вылетела из подъезда и, поймав такси, назвала адрес завода «Прогресс». Всю дорогу Тома сидела, вцепившись руками в сиденье, и смотрела в одну точку перед собой, не видя ни улиц, ни домов, ни людей.
Такси остановилось у проходной завода. Тамара расплатилась, выскочила из машины и почти бегом направилась к проходной. Вахтёрша, пожилая женщина в очках, удивлённо подняла на неё глаза, но, узнав жену директора, молча пропустила. Тамара влетела в вестибюль, пронеслась по длинному коридору мимо закрытых дверей кабинетов, мимо плакатов с лозунгами и фотографий передовиков производства, и наконец очутилась перед тяжёлой дубовой дверью с табличкой «Приёмная директора». Не раздумывая, она толкнула дверь и ворвалась внутрь.
Ирина Викторовна, секретарша, сидевшая за своим столом, вскочила при виде Тамары, и лицо её выразило крайнюю степень удивления и растерянности.
— Тамара Викторовна! — воскликнула она, всплеснув руками. — Вы? А Максим Сергеевич на совещании, у него мастера цехов, он...
— Мне плевать! — закричала Тамара, не давая ей договорить, и рванулась к двери кабинета. — Пусти меня!
— Тамара Викторовна, там люди! — запричитала Ирина Викторовна, пытаясь загородить ей дорогу, но Тамара отшвырнула её в сторону и распахнула дверь кабинета настежь.
То, что она увидела внутри, на мгновение заставило её замереть на пороге. В просторном кабинете, за длинным столом для совещаний, сидело человек десять, мужчины и женщины в рабочей одежде. Максим сидел во главе стола, развалившись в кресле, и что-то вещал. При виде ворвавшейся в кабинет жены он замер с открытым ртом, и лицо его вытянулось от изумления.
— Тома? — только и смог вымолвить он. — Ты что здесь делаешь? У меня совещание...
Но Тамара уже не слушала. Она влетела в кабинет, подбежала к столу и, не обращая никакого внимания на сидящих там людей, которые смотрели на неё с изумлением и любопытством, закричала, тыча в мужа дрожащим пальцем:
— Ты кобель, Максим! Ты подлец! Ты кого в наш дом приводил, пока я с твоим сыном в больнице лежала?! Ты шалашовок своих в нашу постель таскаешь, да? Ты совсем совесть потерял?!
— Тома, что ты несёшь? — Максим вскочил с кресла, лицо его пошло красными пятнами. — Ты с ума сошла? Какие шалашовки? Тут люди! Успокойся сейчас же!
— Не успокоюсь! — завопила Тамара, и голос её сорвался на визг. — Не успокоюсь, пока ты мне всё не объяснишь! Я в ванную захожу, а там помада на полке, волосы на ванной! А в корзине для белья, — она перевела дыхание, переводя дух, — в корзине для белья лежит постель, которую ты сменил, и от неё воняет чужими духами! Ты думал, я не замечу? Думал, я дура, да? Так знай, Максим, та, с кем ты спишь, она тебя подставила! Она нарочно всё это оставила, чтобы я нашла! Она хочет, чтобы я знала!
В кабинете повисла мёртвая тишина. Мастера сидели, не смея пошевелиться, опустив глаза в стол, не зная, куда деваться от неловкости. Людмила Степановна, сидевшая в самом углу стола, смотрела на эту сцену с каменным лицом, и только в ее глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие к этой обезумевшей от ревности женщине.
Максим стоял, вцепившись руками в спинку кресла, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.
— Тома, выйди, — сказал он как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и властно. — Выйди сейчас же. Мы потом поговорим, наедине. А сейчас у меня совещание, люди ждут.
— Да плевать мне на твоё совещание! — снова закричала Тамара. — Плевать мне на всех! Ты слышишь, Максим? Ты настолько опустился, что приводишь баб в наш дом, ложишься с ними на нашу кровать, в то время как я в больнице с твоим сыном! Ты думаешь, я это так оставлю? Ты думаешь, я прощу?
— Всё, хватит, — Максим вышел из-за стола, подошёл к жене и, схватив её за локоть, потащил к двери. — Извините, товарищи, совещание переносится. Все свободны. Выйдите, пожалуйста.
Мастера, не заставляя себя упрашивать, повскакивали с мест и, стараясь не встречаться глазами с директором и его женой, гуськом потянулись к выходу. Людмила Степановна задержалась на мгновение, бросив короткий, внимательный взгляд на Тамару, которая билась в руках мужа, пытаясь вырваться.
Как только дверь закрылась, Максим разжал пальцы и отступил на шаг.
— Ты чего добивалась, Тома? — спросил он, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки неловкости и унижения, которые он только что пережил при всех этих людях. — Ты зачем при всех это устроила? Теперь по всему заводу поползут слухи, сплетни! Ты об этом подумала?
— Да мне плевать на сплетни! — выкрикнула Тамара, и голос её дрожал от едва сдерживаемых рыданий. — Мне плевать на твой завод, на всё мне плевать! Ты лучше скажи, кто эта тварь, которая у нас в доме была, пока я с Мишей в больнице лежала? Кто она, Максим?
— Никого там не было, — Максим отвернулся к окну и голос его звучал неубедительно, будто он сам не верил в то, что говорил. — Тебе показалось, Тома. Мало ли что там могло быть... Может, это няня помаду забыла...
— Няня? — Тамара горько рассмеялась. — Ты хочешь сказать, что Зинаида Петровна, женщина шестидесяти с лишним лет, вдруг решила оставить красную помаду на моей полочке в ванной? А волосы рыжие, длинные, это тоже её волосы? А запах духов на постельном белье, которое ты не поленился сменить, это тоже она, да? Ты меня за идиотку держишь, Максим?
Тамара подошла к мужу вплотную, схватила за рукав пиджака и развернула к себе лицом, заглядывая в глаза, которые он упорно отводил в сторону, не в силах выдержать полный боли взгляд.
— Я тебя спрашиваю, кто она? — прошептала Тамара.
— Тома, ну с чего ты взяла, что это не твоя помада? — попытался он вывернуться, понимая всю тщетность своих попыток, но продолжая цепляться за соломинку. — Может, ты сама её купила когда-то и забыла..
Тамара посмотрела так, что Максим понял, что оправдания бесполезны и решил сменить тактику, перейти в наступление. Хоть как-то выпутаться из этой дурацкой ситуации, в которую его втянула эта рыжая гадина Юля своими дешёвыми бабскими фокусами.
— Допустим, — сказал он, — допустим, была у меня женщина. И что с того? Ты думаешь, я каменный, что ли? Ты сколько месяцев на меня внимания не обращала? Ты только о Мише думала, а на меня тебе было плевать! Я мужчина или кто? Мне тоже внимание нужно, ласка, забота, а не эти вечные твои истерики и подозрения! Ты сама меня к этому привела, Тома, сама!
Тамара отшатнулась от мужа, будто он ударил её по лицу. Глаза её расширились, в них мелькнуло изумление.
— Я? — переспросила она чуть слышно. — Я виновата? Я, значит, во всём виновата? Ты врешь, я Мише почти совсем внимания не уделяла! Только ты, всегда ты у меня на первом месте. Дура, какая же я дура...
Она замолчала, тяжело дыша, и по щекам её наконец-то потекли слёзы.
— Знаешь что, Максим, — сказала она тихо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони и стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя он предательски дрожал, — я всё для тебя сделала. Всё, понимаешь? А ты... ты просто кобель неблагодарный, и ничего тебя не изменит, потому что ты таким родился и таким сдохнешь.
Она развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью.
Максим остался один. Он стоял посреди кабинета, глядя на захлопнувшуюся дверь, и чувствовал, как внутри закипает тяжёлая злоба, которую нужно было на ком-то сорвать. И объект для этой злобы у него был — та самая рыжая дура, которая своими дешёвыми фокусами устроила этот скандал, которая нарочно оставила помаду.
Ну, погоди, Юлечка, думал Максим, сжимая кулаки и направляясь к выходу из кабинета, сейчас ты у меня узнаешь, как надо себя вести с директором завода и что не надо совать свой нос туда, куда не следует.
Он вышел из приёмной, даже не взглянув на Ирину Викторовну, что провожала его любопытным взглядом, и быстрым шагом направился по длинному заводскому коридору в сторону отдела кадров.
Юля сидела за своим столом у окна и, увидев Максима, на мгновение побледнела, но тут же взяла себя в руки и даже улыбнулась ему своей обычной, кокетливой улыбкой, будто ничего особенного не произошло.
— Максим Сергеевич? — сказала она, вставая и поправляя короткую юбку, которая и без того сидела на ней как влитая. — Вы ко мне? Что-то случилось?
— Выйдем, — коротко бросил Максим, кивнув головой в сторону двери, и вышел в коридор, не дожидаясь её.
Юля, пожав плечами с деланным равнодушием, выпорхнула следом.
— Ты что наделала, дура? — зашипел Максим, едва они остались одни, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты зачем помаду свою на полке оставила? Зачем волосы в ванной раскидала? Ты думала, я не пойму, что это ты, что это ты специально всё подстроила, чтобы Тома нашла?
Юля сначала сделала удивлённое лицо, будто не понимала, о чём он говорит, но потом, видя, что запираться бесполезно, усмехнулась и посмотрела на него с вызовом, в котором сквозило даже какое-то торжество.
— А что такого? — спросила она, кокетливо накручивая на палец рыжий локон. — Подумаешь, помаду забыла. С кем не бывает. Ты чего так разозлился-то, Максим? Жена нашла, да? Устроила скандал?
— Ты... — Максим задохнулся от возмущения, не в силах подобрать слова, чтобы выразить всю степень своего бешенства. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала, идиотка? Ты зачем это сделала, а? Зачем?
— А затем, — Юля вдруг перестала улыбаться, — что я хочу быть с тобой, Максим, по-настоящему, хочу, чтобы мы вместе жили. Я тебя люблю, а она... она тебя не ценит, не понимает, не любит так, как я.
— Заткнись, — перебил её Максим, и голос его прозвучал так, что Юля на мгновение испугалась, потому что никогда не видела его по-настоящему злым, опасным. — Заткнись, дура, и слушай меня внимательно. Ты уволена с сегодняшнего дня, прямо сейчас. Иди собирай свои вещи и чтобы духу твоего здесь больше не было. Я не потерплю таких, как ты, на своём заводе, поняла? А еще я позабочусь о том, чтобы тебя больше никуда не взяли. Ты у меня по статье вылетишь. Ясно тебе?
Юля побледнела, и в глазах её мелькнул неподдельный испуг, потому что такого поворота событий она никак не ожидала. Она думала, что Максим разозлится, конечно, но что он в конце концов поймёт, что она права, что она лучше, что она достойна большего, чем роль тайной любовницы. А он взял и вышвырнул её, как ненужную вещь.
— Максим, — пролепетала она, хватая его за рукав пиджака, — Максим, ты не можешь так со мной поступить! Я же для тебя всё, я же люблю тебя! Не увольняй меня, Максим, пожалуйста!
Но Максим уже не слушал её. Он вырвал руку, развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь по длинному заводскому коридору, оставив Юлю стоять у окна с побелевшим лицом и трясущимися губами, глядя ему вслед и не веря в то, что только что произошло.
А в это время в квартире на девятом этаже Тамара сидела на краешке ванны, тупо глядя на золотистый футлярчик с помадой, который всё так же лежал на полочке. Она думала о том, что зря пошла на это чудовищное преступление, подменила детей, обрекла своего родного сына на безымянную могилу, надеясь, что это спасёт её семью, удержит мужа, сделает их счастливыми. А муж... муж оказался таким же, каким и был — гулящим, равнодушным, неблагодарным кобелём, которому плевать на все, кроме собственного удовольствия.
Зинаида Петровна, услышав, как хлопнула входная дверь, вышла из детской, где возилась с проснувшимся Мишей, и заглянула в ванную, увидев Тамару, сидящую на краю ванны с отсутствующим лицом, на котором застыли дорожки от слёз.
— Тамара Викторовна, — осторожно позвала она, — всё в порядке? Может, чайку вам налить?
Тамара вздрогнула, будто очнувшись от глубокого забытья, посмотрела на няню невидящими глазами и медленно покачала головой.
— Не надо, Зинаида Петровна, — сказала она тихо. — Всё нормально. Идите к Мише, я сейчас приду.
Няня постояла ещё немного, глядя на неё с тревогой и сочувствием, но потом вздохнула и ушла обратно в детскую, откуда доносился довольный гуление проснувшегося малыша.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...