Краска растеклась по ковру яркими лужицами — красная, жёлтая, синяя. Паша стоял посреди гостиной с пустой баночкой в руке и виноватыми глазами.
— Мама, я случайно...
Я бросилась вытирать, но было уже поздно. Ворс впитал краску намертво.
Дверь хлопнула. В комнату вошла Людмила Степановна. Её лицо окаменело.
— Что здесь происходит?
— Мы рисовали, — попыталась объяснить я. — Паша нечаянно опрокинул...
— Рисовали, — повторила свекровь так, будто я призналась в преступлении. — В гостиной. На моём персидском ковре, который мне покойный муж подарил. Алина, у тебя что, головы нет совсем?
Паша испуганно прижался ко мне.
— Это же ребёнок, Людмила Степановна. Дети рисуют, это нормально.
— Нормально для тех, кто в хлеву вырос! — голос свекрови дрожал от злости. — А в приличных домах детей воспитывают. Учат порядку. А ты что делаешь? Краски даёшь пятилетнему! Ты вообще мать или кто?
Я почувствовала, как сжимаются кулаки.
— Я работаю из дома, чтобы быть рядом с сыном. Занимаюсь его развитием. Играю с ним. А вы только и делаете, что критикуете каждый мой шаг!
— Развитием она занимается, — язвительно произнесла Людмила Степановна. — Развивает бардак и безответственность. Вот завтра Дима придёт, и мы с ним серьёзно поговорим.
Она развернулась и ушла, громко захлопнув дверь своей комнаты.
Вечером, когда Дмитрий вернулся с работы, свекровь устроила семейный совет. Я сидела на краешке дивана, муж — посередине, Людмила Степановна — напротив, как судья.
— Димочка, я терпела три года, — начала она. — Но хватит. Твоя жена не умеет вести дом. Она не уважает мои вещи. Она неправильно воспитывает Пашу. Планшет с утра, никакого режима, краски по всей квартире.
— Мам, ну это же ребёнок...
— Ребёнок должен расти в порядке! — перебила она. — Я тебя одна вырастила, и ты человеком стал. А что будет с Пашей при такой матери? Я боюсь даже представить.
Я вскочила:
— Довольно! Я устала от этих упрёков. Я хорошая мать. Я люблю Пашу и делаю всё, что могу.
Людмила Степановна посмотрела на меня холодно:
— Тогда слушай внимательно. Либо ты начинаешь жить по правилам этого дома, либо я меняю завещание. Квартира достанется не вам, а моему племяннику Игорю. И живите где хотите. Я устала терпеть этот бардак в своей собственной квартире.
Я замерла. Дмитрий опустил голову.
— Мам, это перебор...
— Это не перебор, это реальность, — отрезала она. — У меня есть право распоряжаться своим имуществом. И я им воспользуюсь, если здесь не прекратится этот цирк.
Я встала и пошла в спальню. Достала из шкафа сумку и стала складывать вещи. Свои и Пашины.
Дмитрий зашёл следом:
— Лина, ты чего?
— Пойду к маме на несколько дней. С Пашей. Подумаю, что делать дальше. Не хочу больше жить под этим давлением.
— Лин, не горячись. Она просто нервная сейчас. Успокоится.
— Она не успокоится никогда, Дима! Три года я пытаюсь ей угодить. Но ей всегда мало. Я устала быть виноватой во всём.
Он молчал. Как всегда молчал, когда нужно было встать на мою сторону.
Я уже собирала Пашу, когда в дверь позвонили. На пороге стояла тётя Зина, сестра Людмилы Степановны. Полная противоположность свекрови — мягкая, улыбчивая, в ярком платке.
— О, а что это вы тут все такие хмурые? — спросила она, входя. — Похороны что ли?
Людмила Степановна вышла из комнаты:
— Зина, ты зачем приехала?
— Как зачем? Внучатого племянника навестить. А тут такая атмосфера... Что случилось?
Я не выдержала и рассказала всё. Про ковёр, про упрёки, про завещание. Тётя Зина слушала, качала головой.
Потом повернулась к свекрови:
— Люда, ты с ума сошла?
— Не твоё дело, Зина.
— Ещё как моё! — возмутилась тётя. — Ты что, забыла, как наша мать тебя пилила? Ты же сама мне ночами в подушку ревела, что она тебя прислугой называла! Помнишь, как ты от неё убегала к нам на выходные? А теперь сама то же самое делаешь?
Людмила Степановна помрачнела:
— Это другое.
— Ничего не другое! Ты точно так же давишь на девочку. Она же молодая мать, ей и так нелегко. А ты вместо помощи — одни претензии. Стыдно должно быть!
Свекровь ничего не ответила. Развернулась и ушла к себе.
Я распаковала сумки. Но атмосфера стала ещё тяжелее. Мы с Людмилой Степановной почти не разговаривали. Дмитрий метался между нами, но толку было ноль.
А потом Паша заболел. Резко, страшно. Вечером температура была нормальная, а к ночи подскочила до сорока. Он горел, бредил, плакал.
Я металась по квартире в панике. Дмитрий был в командировке, телефон недоступен. Скорую вызывать — или сама справлюсь? Я не знала, что делать.
Людмила Степановна вышла на шум. Взглянула на Пашу, взяла его на руки, потрогала лоб.
— Алина, успокойся. Дай жаропонижающее — детский парацетамол, половину таблетки. Разотри ноги и руки водкой. Приготовь прохладную воду со льдом и полотенце.
Я бросилась выполнять. Руки дрожали, но свекровь командовала чётко, спокойно. Она была бывшим главврачом — знала, что делать.
Мы вместе обтирали Пашу, поили, укладывали. Людмила Степановна не отходила от него ни на шаг. Впервые за три года я видела её не строгой начальницей, а просто бабушкой, которая боится за внука.
К утру температура спала. Паша уснул. Мы сидели с Людмилой Степановной на кухне, пили чай.
— Спасибо, — тихо сказала я. — Я растерялась. Не знала, что делать.
— Ты молодая. Это нормально — пугаться, — ответила свекровь. Впервые без колкости. — Я тоже в первый раз чуть с ума не сошла, когда Дима заболел в два года.
Мы помолчали. Потом Людмила Степановна вдруг произнесла:
— Знаешь, я ведь сама тебя выбрала.
Я не поняла:
— Что?
— Для Димы. Я нашла твою страничку в интернете. Увидела фотографии — ты такая яркая, творческая, красивая. Показала сыну и сказала: вот такая нам и нужна. Чтобы породу улучшить.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам.
— Вы... что?
— Да, — кивнула она. — Я сама подтолкнула его к тебе. А когда ты вошла в этот дом... Я увидела себя молодую. Такую же дерзкую, яркую. И испугалась.
— Чего вы испугались?
Людмила Степановна отвела взгляд:
— Что ты у меня всё отнимешь. Сына, внука, роль хозяйки в доме. Я тридцать лет строила свой порядок. Вкладывала в сына всё, что имела. А ты пришла — и за месяц всё перевернула. Я думала, что борюсь за сына. А на самом деле боролась за иллюзию контроля.
Я молчала. В голове был хаос.
— Получается, вы меня выбрали как красивую вещь? Как картинку?
— Да, — честно призналась Людмила Степановна. — Но когда ты стала настоящей, живой, со своим мнением... я не смогла это принять. Начала давить, чтобы ты не зазнавалась. Чтобы была удобной. Прости меня, Алина. Я была дурой.
Я встала, подошла к окну. На улице светало. Паша спокойно спал в комнате. А я стояла и понимала: я не чужая в этом доме. Меня выбрали. Но не как личность. Как удобную картинку.
— Людмила Степановна, — сказала я, не оборачиваясь. — Вы знаете, в чём ваша главная ошибка? Вы думали, что можете управлять людьми, как шахматными фигурами. Сначала выбрали меня, потом стали перевоспитывать. А я не фигура. Я человек. И я устала жить в вашей игре.
Свекровь кивнула:
— Ты права. Я всю жизнь всеми управляла. В больнице, дома. Думала, что так правильно. А на деле просто боялась потерять контроль.
Она встала, достала из кармана халата сложенный лист бумаги.
— Это завещание. Я его написала неделю назад. Хотела наказать тебя, поставить на позицию. Но теперь понимаю — наказывала бы себя. И Пашу.
Людмила Степановна порвала лист пополам. Потом ещё раз. И бросила в мусорное ведро.
— Квартира будет вашей. Когда меня не станет. А пока... Я хочу переехать на дачу. Давно собиралась, но всё боялась оставить сына. Теперь вижу — ему лучше без моего надзора.
Я повернулась к ней:
— Вы можете приезжать к Паше. Когда захотите. Он вас любит.
— Правда? — в голосе Людмилы Степановны прозвучала надежда.
— Да. Но это будут визиты. Не контроль.
Она улыбнулась. Впервые я увидела её улыбку — настоящую, без колкости.
— Договорились.
Прошло несколько месяцев. Людмила Степановна переехала на дачу, но приезжает каждые выходные. Она гуляет с Пашей, печёт ему шарлотку, учит строить скворечники.
А ещё мы с ней научились разговаривать. Про одежду, про цветы, про жизнь. Она стала спрашивать моё мнение, а не навязывать своё.
Однажды она призналась:
— Знаешь, я боялась старости. Боялась стать ненужной. Поэтому держалась за контроль. А теперь... Сижу на своей даче, копаюсь в земле, разговариваю с курами. И впервые за много лет дышу свободно.
Я взяла её руку:
— А я благодарна вам. За то, что не побоялись всё изменить.
Людмила Степановна сжала мою ладонь:
— Это ты меня научила. Меняться никогда не поздно. Даже в пятьдесят восемь.
Мы сидели на кухне, пили чай. За окном пел Паша — он играл во дворе с соседскими детьми. Дмитрий был на работе. А в доме царил мир.
Настоящий мир. Не хрупкое перемирие, а понимание. Мы никогда не станем лучшими подругами. Но мы стали семьёй. Каждая на своём участке. Каждая со своим правом на жизнь.
И это дороже любого завещания.