Валентина Сергеевна не здоровалась. Она проводила инспекцию.
Едва Катерина переступила порог, как взгляд свекрови — цепкий, рентгеновский — скользнул по её рукам, задержался на свежем маникюре и поднялся к лицу.
— Опять красный лак? — вместо «добрый вечер» бросила Валентина Сергеевна. — Тимоша, иди к бабушке, дай я посмотрю твои руки. Ну конечно. Под ногтями чернозём. Мать — маникюрша, людям красоту наводит, а у родного сына руки как у беспризорника.
Катерина почувствовала, как привычный ком застревает в горле. Хотелось развернуться, хлопнуть дверью и уехать. Но рядом стоял Павел, муж. Он сжал её локоть и шепнул:
— Кать, потерпи. У неё давление скачет всю неделю. Сейчас поужинаем и уедем.
Катерина кивнула. Она терпела шесть лет. Потерпит ещё два часа.
Она достала из сумки пачку сигарет, но поймала взгляд свекрови и убрала обратно. В этом доме даже дышать нужно было по расписанию, утверждённому лично Валентиной Сергеевной.
Субботний ужин был необычным.
Стол в гостиной накрыли парадно: хрусталь, свечи, крахмальная скатерть, которую Катерина видела всего раз в жизни — на поминках свёкра.
Валентина Сергеевна заняла место во главе стола. По правую руку — старший сын Виктор, приехавший впервые за два года, с женой Ольгой. По левую — Павел с Катериной.
— Хватит жевать, — громко сказала Валентина Сергеевна, отодвигая тарелку. — Слушайте.
Она положила перед собой толстую картонную папку.
— Мне шестьдесят восемь. Сахар, колени, давление. Я реалистка и не собираюсь жить вечно. Пока я в своём уме, я хочу распорядиться имуществом. Этот дом, участок в двадцать соток, гараж, машина отца и счёт в банке. Всё вместе — примерно двадцать пять миллионов рублей.
Виктор откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Павел замер с вилкой в руке.
— Я составила завещание, — Валентина Сергеевна достала документ. — Дом и участок достаются Павлу. Он жил рядом, он помогал, он заслужил.
Павел выдохнул. Виктор спокойно кивнул — это было ожидаемо.
— Машина, гараж и деньги на счетах — Виктору. Это справедливо.
Свекровь обвела взглядом притихших сыновей и остановилась на Катерине.
— Но есть одно условие.
Катерина аккуратно поставила стакан с водой на стол. Она знала: если в этом доме звучит слово «условие», оно всегда касается её.
— Катерина в этом доме жить не будет, — отчеканила Валентина Сергеевна.
В комнате стало очень тихо. Даже пятилетний Тимофей, игравший на ковре с машинкой, затих.
— Дом наследуется Павлом с оговоркой: в случае развода имущество не делится и остаётся в семье Кравцовых. Но этого мало. Я хочу, чтобы Катерина сейчас, при свидетелях, подписала документ. Отказ от любых претензий на этот дом. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни как жена, ни как опекун ребёнка.
— Мам, подожди... — начал Павел.
— Не перебивай! — рявкнула мать. — Я не закончила. Катерина — неплохая мать, наверное. Но она — не Кравцова. Она в этой семье на птичьих правах. Этот дом строил ваш отец. Кирпич к кирпичу. Для Кравцовых. Не для чужих.
Катерина подняла глаза.
— Я шесть лет ношу фамилию Кравцова, Валентина Сергеевна.
— Фамилию сменить — дело пяти минут в ЗАГСе, — усмехнулась свекровь. — Это не делает тебя нашей породы.
— Мам, ты перегибаешь, — неожиданно вмешался Виктор. Голос у него был тяжёлый, военный. — Катерина — жена Пашки. Мать Тимофея. Какая она тебе «чужая»?
— А ты помолчи! — Валентина Сергеевна ударила ладонью по столу. — Ты два года нос сюда не казал! Ты не видел, как она живёт! Приезжает сюда — тащит свои пилки, лаки. Запах стоит на весь дом! Клиенток своих принимает в моей гостиной! Я ей слово — она на крыльцо курить бежит!
Стул противно скрипнул по паркету. Катерина встала. Медленно. Выпрямила спину.
— Валентина Сергеевна. Я принимала клиенток в вашей гостиной ровно два раза. Оба раза — когда вы сами, слёзно, просили сделать маникюр вашим подругам. Бесплатно. Помните? Или это в вашу картину мира не вписывается?
— Не перевирай!
— Я не перевираю. Я считаю. Вы же любите счёт? Шесть лет я приезжаю в этот дом каждые выходные. Больше трёхсот поездок. Шесть лет я мою вашу кухню после каждого семейного обеда, пока вы пьёте чай и жалуетесь на здоровье. Шесть лет я вожу к вам Тимофея в жару и гололёд, потому что «бабушка скучает». И ни разу — слышите, ни разу! — вы не сказали мне «спасибо». Зато «чужая» — это я запомню.
— Спасибо говорят за подвиги! — лицо свекрови пошло пятнами. — А не за то, что положено невестке!
— «Положено»? Кем положено? Вами? Вы мне не завуч, Валентина Сергеевна. Я давно вышла из школьного возраста. И дневник вы мне не подпишете.
— Хватит! — крикнула свекровь. — Подпишешь бумагу или нет? Или тебе только квадратные метры от моего сына нужны?
Катерина посмотрела на документ, лежащий на столе. Потом — на мужа. Павел сидел растерянный, не смея поднять глаза на мать.
— Подпишу, — тихо сказала Катерина.
— Катя, нет! — Павел вскочил.
— Подпишу. Но при одном условии.
Валентина Сергеевна прищурилась:
— У тебя нет прав ставить мне условия в моём доме.
— У меня есть право голоса. Пока ещё. Вот моё условие: вы расскажете Павлу правду о Тимофее. Прямо сейчас.
Комната замерла. Казалось, даже часы на стене перестали тикать.
— Что ты несёшь? — сказала свекровь сквозь зубы, и в её голосе впервые прозвучал испуг.
— Расскажите. Или я расскажу.
— Тебе нечего рассказывать!
— Правда? — Катерина улыбнулась, но глаза оставались ледяными. — А зачем вы в прошлом году ходили в платную клинику с Тимофеем? Без моего ведома. Я узнала случайно — медсестра проговорилась, когда звонила уточнять данные. Вы делали ему анализ крови. ДНК-тест. На родство.
— Что?! — Павел пошатнулся, словно его ударили.
— Твоя мать, Паша, тайно проверяла — твой ли это сын. Потому что у Тимофея карие глаза, как у деда. А у нас с тобой — голубые. И Валентина Сергеевна решила, что это генетически невозможно. Что я нагуляла. Что Тимофей — не Кравцов.
— Я имела право знать! — закричала Валентина Сергеевна. — Я защищала семью!
— Вы имели право спросить! — голос Катерины зазвенел. — Меня спросить. Или сына своего. Вместо этого вы потащили четырёхлетнего ребёнка в лабораторию, как вещественное доказательство! Что показал тест, Валентина Сергеевна? Расскажите всем. Что он показал?
Никто не произнёс ни слова.
— Что Тимофей — сын Павла. На 99,9 процента. Кравцов до последней хромосомы. Карие глаза — от вашего покойного мужа, Григория Петровича. Вы забыли, какие у него были глаза? Или вам удобнее было забыть — лишь бы меня грязью полить?
Виктор смотрел на мать с ужасом:
— Мам... ты реально сделала тест внуку? За спиной у Пашки?
Валентина Сергеевна молчала, вцепившись в край стола.
— Мама, — Павел подошёл к ней. — Ответь.
— Я должна была убедиться! — выкрикнула она. — Времена сейчас такие! Мало ли что!
— В чём убедиться?! — заорал Павел так, что зазвенел хрусталь. — Что моя жена мне изменяет?! Ты полгода смотрела Кате в глаза, зная, что проверяла её?! Ты улыбалась моему сыну, держа в кармане результат теста?!
— Я берегла твой покой!
— Ты унизила нас! Ты сейчас сидишь и делишь этот дом, который мы с Катей шесть лет ремонтировали своими руками! Катя клеила обои в твоей спальне! А ты ей — «чужая»?! После теста, который доказал, что она — СВОЯ?!
Павел задыхался. Катерина подошла к нему, положила руку на плечо.
— Павел, сядь.
— Нет, Катя! Хватит молчать!
— Сядь. Я не закончила.
Она повернулась к свекрови.
— Валентина Сергеевна. Я знала про тест с того самого дня. Я могла устроить скандал тогда. Могла забрать ребёнка и уйти. Могла подать на вас в суд — за то, что вы взяли биоматериал несовершеннолетнего без согласия родителей.
— Почему не подала? — тихо спросила свекровь.
— Потому что я увидела результат. И подумала: может, теперь она успокоится. Может, теперь, когда у неё есть бумажка с печатью, она примет нас. Тимофей — Кравцов. Чёрным по белому.
Катерина взяла со стола стакан воды, сделала глоток.
— Но вам не хватило. Вы получили доказательство, что мой сын — ваша кровь. И всё равно — «чужая». Всё равно — «подпиши отказ». Значит, дело не в крови. И не в доме. Дело в том, что вы не умеете делиться людьми. Вы не можете делить Павла со мной. Вам нужно владеть им целиком. А я — помеха. И вы меня за это ненавидите. Не за ногти. А за то, что он выбрал меня.
— Ты слишком много на себя берёшь, девочка.
— Возможно. Но я беру своё. А не отбираю чужое.
Катерина взяла ручку, лежавшую поверх документов.
— Катя, не надо! — крикнул Павел.
Она быстрым росчерком поставила подпись на документе.
Валентина Сергеевна смотрела на подпись растерянно. Что-то в её лице изменилось — напряжение исчезло, но радости не было. Только пустота. Сценарий, который она писала неделю, рухнул.
— Зачем? Я думала, ты будешь драться...
— Я знаю. Вы этого хотели. Чтобы я вцепилась в наследство, и вы могли бы сказать сыновьям: «Смотрите! Ей нужны только деньги!». А я не вцепилась. И вам нечего сказать.
Катерина выпрямилась.
— Дом — ваш. Стены, забор, земля — всё ваше. Нам хватит нашей квартиры. Обои я поклею сама. Но Тимофей будет расти. И однажды он спросит: «Мам, а почему бабушка Валя проверяла, родной ли я ей?» И я не буду врать. Я скажу правду. И он сам решит — ездить ли ему в этот красивый дом на двадцати сотках. Или нет.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Я вам обещаю.
Катерина вышла из-за стола.
— Тимоша, собирайся. Мы едем домой.
Павел молча встал и пошёл за женой. Он даже не посмотрел на мать.
Виктор поднялся следом.
— Мам, — сказал он тяжело. — Я думал, ты нас собрала, чтобы семью объединить. А ты нас собрала, чтобы разрезать.
— Витя, сядь.
— Нет. Я два года не приезжал, знаешь почему? Ольга мне сказала: «Или я, или твоя мать, которая вытирает об меня ноги». Я выбрал Ольгу. А Пашка шесть лет выбирал тебя. Терпел. И ты ему вот так отплатила?
Он накинул куртку.
— Свою долю можешь тоже Пашке отдать. Мне от тебя ничего не надо. Мы уезжаем.
Хлопнула входная дверь. Шум мотора за окном стих.
Валентина Сергеевна осталась одна в огромной гостиной. Свечи догорали, оплывая воском на парадную скатерть. На столе лежал документ с подписью Катерины.
Она взяла его. Прочитала: «Катерина Павловна Кравцова». Кравцова.
Она встала, прошла в коридор, открыла шкатулку на полке. Достала конверт из клиники. Результат ДНК.
В одной руке у неё было доказательство того, что невестка была ей верна и честна. В другой — доказательство того, что она сама предала свою семью.
В дверь позвонили.
Сердце ёкнуло. Вернулись?
Она открыла. На пороге стоял Тимофей. Один. Куртка расстёгнута, шапка набекрень.
— Баба Валя!
Из-за ворот кричал Павел:
— Тимоха, я сказал — в машину! Быстро!
Тимофей протянул бабушке шоколадку. Ту самую, которую она сунула ему тайком в начале вечера. Она была уже надкушена.
— Баба Валя, я тебе оставил. Половинку. Ты грустная была. Мама говорит — когда грустно, надо шоколадку есть.
Валентина Сергеевна опустилась перед внуком на колени. Прямо на холодный пол. Взяла шоколадку. Посмотрела в карие глаза — глаза своего мужа Гриши, которого любила больше жизни. Глаза, из-за которых она чуть не уничтожила всё.
— Тимош...
— Что?
— Передай маме... скажи ей... пусть в субботу приезжает. Без обеда. Просто так. Чай попьём.
— А шоколадку дашь?
— Дам. И маме дам.
Мальчик убежал.
Валентина Сергеевна осталась стоять на пороге. Ветер шевелил подол платья.
В одной руке она сжимала детскую шоколадку. В другой — документ об отказе от наследства.
Она посмотрела на бумагу. И медленно, с трудом, разорвала её пополам. Потом ещё раз. И ещё.
Она разжала пальцы. Белые клочки бумаги подхватил ветер и понёс через двор. Мимо забора, который красил Павел. Мимо клумбы, которую сажала Катерина. Мимо качелей, где только что смеялся её внук.
Катерина приехала в следующую субботу. Без звонка и предупреждения.
Валентина Сергеевна открыла дверь, увидела невестку и молча ушла на кухню. Вернулась с двумя чашками чая.
Чай был слишком горячий. Разговор — слишком тихий и неловкий. Но впервые за шесть лет две женщины сидели не по разные стороны баррикад, а рядом. На одной садовой скамейке.
Перед ними качался на качелях кареглазый мальчик. И ему было совершенно всё равно, кто тут «чужая», а кто «своя». Для него они обе были просто — его.