«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 35
Уж не влюбляюсь ли я? Сама себе удивляюсь. В такой трагической обстановке, в настолько напряжённый момент решила поддаться новому чувству? Это как-то неправильно, даже стыдно перед Леной. Я гоню от себя мысли о том, какой Оболенский милый, привлекательный, интересный, но они возвращаются помимо воли, назойливо вклиниваясь в серьёзный разговор.
Когда заканчиваю, Николай несколько секунд молчит, переваривая услышанное. Потом поднимает на меня прямой, открытый взгляд и задаёт главный вопрос:
– И что вы хотите от меня конкретно?
– Коля, – я намеренно, окончательно ломаю тонкую стенку официального обращения между нами. – Мне нужна ваша помощь в поисках Кати. У вас есть опыт оперативной работы. Насколько я знаю, вам, как участковому, приходится первичные следственные действия производить? Кажется, это так у вас называется?
– Не совсем, но в принципе вы правы, – кивает он. – Первичный осмотр места происшествия, опрос свидетелей, сбор информации.
– Вот видите. Я могла бы нанять частного детектива. Но они все – бывшие сотрудники. Понимаете? Бывшие. А мне нужен действующий офицер. Тот, кто имеет доступ к информации изнутри, кто знает, как работают механизмы, кто может узнать то, чего никогда не увидят те, кто снаружи системы.
Если откровенно, то я лукавлю: бывшие сотрудники правоохранительных структур, которые работают частными детективами, как правило, люди, вышедшие в отставку с большими звездами на погонах, имеющие широкие связи. Но если уж генерал-майор отказался с нами сотрудничать, то любой из сыщиков, который рано или поздно наткнется на непреодолимую стену, сразу пойдет на попятный. А мне почему-то кажется, что Оболенский так никогда не сделает.
– Это должностное преступление, если я начну использовать служебное положение в личных целях, – хмурится Николай, и между его бровей залегает глубокая складка. – За такое знаете что бывает?
– Представьте, что помогаете близкому другу, – я смотрю ему прямо в глаза, стараясь передать всю серьёзность момента. – В конце концов, тут речь идёт о спасении ребёнка. О маленькой девочке, которую, возможно, держат в каком-то подвале и неизвестно, что с ней делают. Разве это не стоит небольшого риска?
Николай отводит взгляд, смотрит в окно, за которым медленно плывут редкие облака. Я вижу, как в нём идёт внутренняя борьба – между долгом и желанием помочь, между инструкцией и человечностью.
– Хорошо, – неожиданно соглашается офицер, поворачиваясь ко мне. – Я попробую. Только вы не подумайте, будто ради должности или звания это делаю. Мне правда хочется помочь вашей сестре и её дочери… – он бросает на меня быстрый, но очень выразительный взгляд, в котором я отчётливо вижу интерес к моей женской личности, не только к нашей с сестрой проблеме. – И вам.
– Чудесно, – позволяю себе лёгкую улыбку. – С чего начнём?
– Сначала отвезите сестру домой, пусть отдохнёт, придёт в себя. Потом возвращайтесь ко мне. У меня пока на участке тихо, происшествий нет. Спокойно обсудим детали, построим план.
– Хорошо! – я улыбаюсь Николаю уже открыто, широко, и, поймав его ответную тёплую улыбку, спешу к выходу, чувствуя, как на душе становится чуточку светлее, несмотря на весь ужас ситуации.
Лена по-прежнему грустит, сидит в машине с отсутствующим видом, но хотя бы не плачет – и то хлеб. Отвожу её домой. Прошу маму занять сестрицу чем-нибудь, отвлечь от мрачных мыслей. Та с готовностью соглашается взять Лену к себе в оранжерею. У мамы там настоящий райский уголок: десятки сортов фиалок, орхидеи, какие-то экзотические лианы, за которыми она трепетно ухаживает. Пусть Лена возится с растениями, пересаживает, поливает, обрезает сухие листья – это успокаивает нервную систему лучше всяких таблеток. А я пока попытаюсь наладить тесный контакт с офицером. Деловой, разумеется. Мне почему-то кажется, что у нас получится плотное, продуктивное взаимодействие. Если только он не вздумает подключить кого-то ещё из своих коллег. Вот этого как раз делать ни в коем случае не следует. Мы же понятия не имеем, какими возможностями обладают похитители. Вдруг у них свои информаторы в полиции? Вдруг кто-то из местных работает на них? Рисковать нельзя.
Возвращаясь к старшему лейтенанту, я то и дело ловлю своё отражение в зеркале заднего вида и с удивлением замечаю, что губы сами собой растягиваются в счастливую, почти глупую улыбку. «Ого, подруга! – мысленно подкалываю себя. – Похоже, парень всерьёз запал тебе в сердце!» И тут же ругаю: «Совсем с ума сошла? У сестры такое горе, ребёнка похитили, а ты нашла время для романтики!» Но сколько себя ни укоряй, сколько ни стыди, сердцу не прикажешь. Оно живёт своей жизнью, отдельной от разума и обстоятельств. Потому, когда я вхожу в кабинет участкового, у меня, наверное, действительно рот до ушей – хоть завязочки пришей, чтобы не лопнул от счастья.
И он встречает меня в таком же приподнятом настроении! Захожу – а у него уже чайник вскипел, на столе две чашки стоят (откуда только взял в этой казённой обстановке?), баночка растворимого кофе и аккуратная пирамидка конфеток в вазочке. Приготовился, значит, ждал.
– Привет, товарищ старший лейтенант, – говорю с лёгкой, чуть насмешливой интонацией.
– Здравствуйте, – отвечает он и широким, даже театральным жестом обводит рукой сервировку, приглашая присоединиться.
– Что, всех свидетелей так кофе угощаете? – иронизирую и замечаю, как он смущается, как лёгкий румянец трогает его щёки. И ну такой милый становится в этот момент – слов нет, просто очаровательный!
– Нет, конечно, – бурчит он, отводя взгляд. – Только особо ценных свидетельниц, – отшучивается он в ответ.
– А-а, – тяну я. – Ради повышения по службе стараетесь, значит? – продолжаю подкалывать его, но тут же понимаю, что перегнула палку. Николай бросает на меня быстрый, буквально вспыхнувший взгляд, в котором читается лёгкая обида и разочарование. – Шучу, шучу, – быстро добавляю, кладу руку на его ладонь. – Не сердитесь, Коль. Я просто дура, язык без костей.
Он смотрит на мою руку, потом на меня, и обида в его глазах тает, сменяясь чем-то другим, тёплым и заинтересованным. И мне нравится его реакция. Значит, не всё равно ему, что я о нём думаю. Значит, старается он для меня, а не для абстрактной карьеры. Похоже, я ему тоже нравлюсь – и это взаимное притяжение делает воздух в кабинете почти осязаемым.
Я усаживаюсь поудобнее и наблюдаю, как старлей суетится, немного неловко пытаясь за мной ухаживать. Налил мне кипятку, ложкой насыпал кофе, тщательно размешал, придвинул чашку поближе, салфетку бумажную положил рядом. Прямо ресторанный сервис, не хуже, чем в столичных заведениях! Правда, качество напитка, честно говоря, далеко от совершенства – растворимый кофе не самый вкусный напиток на свете. «В доме Белорецких подают гораздо лучше», – проносится ироничная мысль. И тут же внутренний голос осаживает: «Тоже мне, аристократка выискалась! Сидит тут, кофе критикует, а парень старается, душу вкладывает. Цени, что дают».
Мы ещё некоторое время пьём этот напиток, лишь отдалённо напоминающий кофе – горьковатый, с характерным привкусом цикория или какого-то заменителя. Но я послушно делаю глоток за глотком, потому что отказываться неудобно: человек старался. Потом ставлю чашку на стол, выпрямляюсь и, ощущая себя немного доктором Ватсоном, который вот-вот услышит гениальные дедуктивные выводы Холмса, спрашиваю:
– С чего начнём расследование?
– С ваших показан… – Николай осекается на полуслове, поправляя сам себя: – С рассказа, то есть. Мне нужны подробности. Прежде всего я хочу знать как можно больше о людях, которые, на ваш взгляд, могут иметь отношение к похищению Екатерины Берёзкиной.
Я замечаю эту оговорку – «показания» – и понимаю, что профессиональная привычка берёт своё. Для него любой разговор с потерпевшими или их родственниками – прежде всего сбор информации. Но мне от этого становится немного неуютно.
– Господин старший лейтенант, – перебиваю я, – давайте на «ты»? А то чувствую себя неуютно, словно меня на допрос вызвали. Я же не подозреваемая, а союзник.
Николай удивлённо поднимает брови, потом согласно кивает. И опять на его лице появляется та самая приятная, открытая улыбка. Она располагает к себе, вызывает доверие. «Нашла ещё одну положительную деталь в новом знакомом», – снова иронизирую над собой. И тут же мысленно даю себе подзатыльник: хватит уже, шуточки в сторону. Иначе мы никогда не доберёмся до сути, будем ходить вокруг да около, обмениваясь взглядами и улыбками. Мне даже становится стыдно. Речь идёт о спасении родной племянницы, о жизни маленькой девочки, а я тут с полицейским заигрываю! Беру себя в руки, глубоко вздыхаю и перехожу на серьёзный лад.
Я рассказываю подробно всю предысторию, начиная с самого начала. Решила ничего от Николая не скрывать, пусть знает. Мне кажется, ему можно доверять. Так он узнал, как я совершенно случайно познакомилась с соседкой по дачному участку, и она оказалась моей сестрой-близняшкой. Как это получилось благодаря твердому решению моей бабушки, оказавшейся неродной. Потом перешла к самой Лене.
Участковый узнал про ее короткий бурный роман с шефом, про рождение маленькой дочки, которую моя сестра на некоторое время оставляла своим родителям, чтобы поскорее вернуться на работу. Про то, что Лена не сообщила своему бывшему любовнику о появлении на свет их общего малыша. Про то, как девочка росла, болела астмой, как Лена растила её одна. Про то, как однажды шеф вызвал мою сестру к себе и потребовал сообщить ему о местонахождении дочери, затем о вынужденной смене места жительства, похищении, звонке с требованием молчать и так далее.
Николай слушает молча, время от времени кивая, и делает пометки в своём блокноте. Я краем глаза замечаю его почерк – ровный, красивый, без единой лишней завитушки. Так пишут люди с логическим складом ума, у которых эмоции всегда под контролем. Никаких резких обрывов слов, никаких нервных нажимов. Некоторые слова он сокращает до стандартных значков, понятных только ему, но делает это очень аккуратно, словно вырисовывает иероглифы. Хотя заметно, что блокнотом пользуется часто: обложка потёрлась.
Затем я озвучиваю свои версии – все, что пришли в голову. Зачем могли похитить Катю? Вариант с выкупом? Но денег у Лены нет, а отец девочки хоть и богат, но до последнего времени даже не догадывался о существовании у него родной дочери. Или, может быть, кто-то все-таки получил эту информацию и решил таким образом давить на Аристова? Или всё это связано с его бизнесом, с какими-то тёмными делами, о которых мы просто не знаем? Ну тогда почему похитители не вышли напрямую на него? Зачем им понадобилось Лена?
Мне кажется, что в какой-то момент старлей едва заметно улыбается, слушая мои рассуждения. Наверняка они кажутся ему бреднями дилетантки, наивными домыслами человека, далёкого от криминалистики и оперативной работы. Ну да, в дедуктивном методе я не сильна, это точно. Или мне только кажется, что он так думает? На самом деле Николай не проявляет никаких эмоций – сидит с каменным лицом, только изредка покачивая головой. Он полностью сосредоточен, и я облегчённо вздыхаю. Значит, не такие уж у меня глупые мысли. Иначе бы офицер давно прервал меня или начал задавать уточняющие вопросы, чтобы проложить просеку в нагромождении моих хаотичных умозаключений.
МОИ КНИГИ ТАКЖЕ МОЖНО ПРОЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:
- Второй дзен-канал