Тамара насыпала кофе в турку и поставила на огонь, уставившись на синий язычок пламени, лижущий дно посуды.
Из детской доносился плач Миши. И этот плач, как назойливая муха, сверлил мозг, мешая наслаждаться покоем, которые Тамара так ценила.
— Зинаида Петровна! — крикнула она раздражённо, глядя, как кофе в турке начинает медленно подниматься. — Успокойте уже ребёнка, в конце концов! Что ж он так орёт, сил нет слушать!
Из детской донёсся взволнованный голос няни:
— Тамара Викторовна, я не могу его успокоить! Ему плохо, вы же слышите! Ему очень плохо! Я же говорю, надо скорую вызывать!
— Да что вы всё заладили, скорую да скорую! — Тамара, схватив турку с закипевшим кофе, едва не обожглась, чертыхнулась и поставила её на стол, расплескав половину содержимого. — Вы же медик, Зинаида Петровна! Я для чего вас нанимала, за какие деньги? Чтобы вы такие вопросы решали сами! Я сейчас приду, только кофе попью!
Тамара говорила это и сама понимала, что говорит неправильно, что зря срывает злость на няне, что Мише действительно плохо и надо что-то делать. Но ей было проще не подходить, делать вид, что всё под контролем, что няня справится.
Она пила кофе маленькими глотками и слушала, как в детской Миша заходится в плаче, как няня что-то причитает. Минуты тянулись мучительно долго, кофе в чашке остывал, а Тамара всё сидела на кухне.
И вдруг из детской раздался пронзительный, полный ужаса крик:
— Тамара Викторовна! Тамара Викторовна, идите скорее! С Мишей плохо! Очень плохо!
Тамара вскочила, опрокинув чашку, и, не чуя под собой ног, бросилась в детскую. То, что она увидела, парализовало ее от ужаса. Зинаида Петровна стояла посреди комнаты, держа на руках Мишу, но мальчик был не похож на себя — он выгнулся дугой, запрокинув голову, глазки закатились, ручки и ножки мелко тряслись, а из горла вырывались какие-то булькающие, страшные звуки, не то хрипы, не то всхлипы.
— Судороги! — закричала няня, и лицо её было белым, как мел. — У него судороги от температуры! Я же говорила! Я же говорила, надо скорую!
Тамара стояла, вцепившись руками в дверной косяк, и смотрела на этого изгибающегося, трясущегося ребёнка, и в голове у неё, как молния, пронеслась страшная мысль: она потеряет и его.
Сейчас, в эту минуту, она потеряет и этого мальчика. Того, кого она украла, кого принесла в свой дом, кого должна была любить и беречь, а вместо этого только и делала, что отгораживалась от него. Не брала на руки, не целовала, не сидела с ним по ночам, когда он плакал. Она думала о Серёже, о своей вине перед ним. А Миша, живой, настоящий Миша, задыхался сейчас у неё на глазах, и всё из-за её безразличия.
— Я позвоню! — закричала она вдруг не своим голосом, бросаясь к телефону, стоявшему на тумбочке в коридоре. — Я звоню в скорую! Номер! Какой номер?! Я забыла, какой номер!
— Ноль три! — закричала няня, прижимая к себе всё ещё бьющегося в судорогах Мишу и пытаясь одной рукой удержать его, а другой — нашарить что-то на пеленальном столике. — Ноль три, скорее!
Тамара трясущимися пальцами набрала цифры, слушая длинные гудки, которые казались бесконечными, и молилась всем богам, в которых никогда не верила, чтобы скорая приехала быстро, чтобы Миша выжил, чтобы у неё был ещё один шанс хоть что-то исправить.
— Скорая помощь, слушаю, — раздался в трубке будничный голос диспетчера, и Тамара, захлёбываясь словами, принялась объяснять, что у ребёнка температура, что начались судороги.
— Приезжайте скорее, приезжайте, умоляю вас! — кричала она.
Диспетчер спрашивала адрес, возраст ребёнка, температуру, но Тамара плохо соображала. Она смотрела на Мишу, который по-прежнему выгибался на руках у няни, и чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.
Она снова, снова не смогла, не уберегла, недолюбила, недосмотрела!
— Сейчас приедут, — сказала она, бросая трубку и подбегая к няне. — Дайте его мне! Дайте сюда!
Она взяла Мишу на руки, впервые взяв его не потому, что надо, а потому что не могла иначе. Потому что мальчик был нужен ей сейчас, как воздух. Ребёнок всё ещё вздрагивал, но судороги, кажется, стали слабее, он открыл мутные глазки.
— Мишенька, Мишенька, — шептала Тамара, прижимая мальчика к себе и чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Прости меня, прости. Я дура, я виновата. Только живи, пожалуйста, живи. Я всё сделаю, я буду тебя любить, я буду с тобой, я никогда, никогда больше...
Она не договорила, потому что в дверь позвонили, настойчиво, требовательно, и Зинаида Петровна бросилась открывать. В коридор вошел мужчина в белом халате, с чемоданчиком. Через минуту он уже осматривал Мишу, слушал, задавал вопросы.
— Менингококковая инфекция? — переспросила Зинаида Петровна, услышав страшное слово. — Нет, не может быть, откуда? Он же дома всё время, мы гуляем только...
— В больницу, быстро, — отрезал врач. — Собирайте вещи, самое необходимое. Ребёнка надо срочно госпитализировать.
И началась суета: хлопали дверцы шкафов, Зинаида Петровна собирала в сумку одежду, бутылочки. Тамара, совершенно растерянная, металась по комнате, не зная, за что хвататься, что делать.
— Вы едете? — спросил врач, уже направляясь к выходу.
— Да, да, конечно, — закивала Тамара. — Я сейчас, только позвоню мужу...
Она набрала номер Максима, слушая длинные гудки, и молилась, чтобы он ответил, чтобы был с ней в эту страшную минуту. Но телефон молчал, гудки уходили в пустоту.
Тамара поняла, что она одна с больным ребёнком, которого она, кажется, начала чувствовать как своего.
**********************
Оля Ряхова стояла, прислонившись спиной к шершавому стволу старого тополя и мяла в руках край своей форменной куртки, которая была ей решительно велика и болталась на исхудавшей фигуре мешком.
Куртка была плотная и в ней было невыносимо жарко в этот уже летний день, когда солнце припекало, заставляя прохожих щуриться. Но Оля шла сюда после работы, после того как сдавала свою тяжелую сумку почтальона. она шла сюда, Девушка проводила здесь час, а то и два, замерев в тени и не сводя глаз с подъезда, где жил Максим Сергеевич Севастьянов.
Зря, ох зря отчитывала её Людмила Степановна, зря говорила свои правильные слова про то, что надо жить дальше, начать всё сначала. На несколько дней хватило той проповеди. Оля послушно ходила на работу, возвращалась домой, ложилась на диван и смотрела в потолок, стараясь ни о чём не думать. А потом ноги сами, помимо воли, понесли к этому дому. И снова она стояла, прижавшись к стене или дереву, и смотрела, смотрела, не в силах оторвать взгляд от тяжёлой двери подъезда.
Зачем она это делала, Оля и сама не могла бы объяснить, даже если бы её пытали калёным железом. Может быть, ей хотелось увидеть Максима, посмотреть в его глаза, почувствовать ещё раз раздирающую душу ненависть, которая хоть немного заглушала боль. А может быть ей нужна была не столько встреча с ним, сколько возможность увидеть его жену с коляской.
Смотреть на то, как могло бы быть у неё, если бы она не струсила. Она бы тоже могла гулять вот так, с коляской, останавливаться у каждой скамейки, поправлять одеяльце, наклоняться к ребёнку и улыбаться ему.
Максима, после той прогулки с семьей, Оля видела всего пару раз. И оба раза были мимолётные: вот его чёрный «Мерседес» плавно подруливает к парковке, вот из машины выходит он сам — в светлом костюме, с портфелем в руке. Он захлопывал дверцу, даже не оглядываясь по сторонам, быстрым шагом направлялся к подъезду.
И каждый раз, когда Оля видела его уверенную фигуру, её захлёстывала такая волна ненависти, что темнело в глазах и начинали дрожать руки. Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони до боли. Ей хотелось подбежать к нему, вцепиться в пиджак, закричать в лицо всё, что она о нём думает, выцарапать его равнодушные глаза. Но ноги словно прирастали к земле, и она продолжала смотреть, пока дверь подъезда не захлопывалась за ним.
Жену его Оля не видела ни разу после той прогулки. Куда она подевалась, почему не выходит на улицу, Оля не знала и терялась в догадках. Может быть, сидит дома, наслаждается своим счастьем в четырёх стенах? А может, уехала куда-то, к родителям, например? Оля не знала, да и знать не могла.
Зато она видела другую женщину — пожилую, невысокую, в скромной одежде, которая каждый день, в одно и то же время выходила из этого подъезда с коляской. Оля сразу узнала эту дорогую, небесно-голубого цвета коляску, в которой тогда лежал ребёнок Максима. Значит, это их сын, а гуляет с ним, скорее всего, нанятая няня.
Оля присматривалась и всё больше убеждалась в своей догадке. Аккуратная, с добрым лицом женщина обращалась с коляской очень бережно и с ребёнком разговаривала ласково, но без той трепетной нежности, с какой разговаривают бабушки со своими внуками. Нет, это точно была няня!
И тогда Оля решилась. Она долго вынашивала эту мысль, прикидывала и так и эдак, боялась и не решалась. Но в конце концов любопытство пересилило страх. Она хотела увидеть ребёнка. Не просто мельком, из-за угла, а вблизи. Рассмотреть его лицо, его глаза. И однажды, увидев, что няня, как обычно, выкатила коляску во двор и уселась на скамейку в тени, Оля, постаравшись придать лицу самое благожелательное выражение, на которое только была способна, направилась прямо к ней.
Это было невероятно трудно — заставить себя улыбаться, когда внутри всё кипело от боли и ненависти, но Оля справилась. Она подошла к скамейке, остановилась в шаге от коляски и, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее и доброжелательнее, сказала:
— Здравствуйте. А это, наверное, ваш внук? Какой хорошенький! А сколько ему?
Оля улыбалась изо всех сил, хотя уголки губ предательски дрожали, а в глазах горел безумный огонёк, который не могли скрыть никакие улыбки. Няня подняла на неё глаза и, видимо, не заметив ничего подозрительного в этой худой, бледной, странно одетой девушке, приветливо улыбнулась в ответ.
— Да нет, что вы, — ответила она охотно. — Это не внук, это хозяйский ребёночек, а я нянечкой у них подрабатываю. Мишей зовут, хороший мальчик, спокойный. Скоро ему три месяца будет..
Оля слушала, и каждое слово няни било наотмашь. Три месяца! Её мальчику тоже сейчас было бы почти три месяца. Она представила себе, какой он сейчас, её сын. Такой же пухленький, с серыми глазками и с тёмными волосиками на голове, как этот барчук, что лежит сейчас в дорогой коляске под кружевным пологом? Он похож на Максима, да он очень похож!
Зинаида Петровна, пока говорила, внимательно оглядела свою собеседницу. И невольно удивилась: на улице стояла почти летняя жара, солнце припекало вовсю, а девушка была одета в какую-то несуразную куртку.
Оля поймала этот взгляд и поспешила объяснить, махнув рукой с напускной небрежностью:
— Ой, да вы не смотрите на меня, я прямо с работы бегу, даже переодеться не успела. Работа у меня такая, что целый день на улице приходится быть. Завтра, наверное, уже полегче оденусь.
Няня кивнула, принимая объяснение. Ей было всё равно, она была рада собеседнику, и, наверное, они бы ещё поболтали, но тут Зинаида Петровна случайно поймала взгляд девушки. Она смотрела не на неё, а на Мишу. И смотрела как-то странно, не отрываясь, с нехорошим, лихорадочным блеском в глазах. Этот взгляд был настолько выходящим за рамки обычного любопытства, что Зинаиде Петровне стало не по себе. Ей показалось, что в глазах этой худой девушки с очень бледным лицом таится что-то пугающее, почти безумное.
Няня, инстинктивным движением, поправила полог на коляске, загородив Мишу от этого выжигающего взгляда, и, пробормотав что-то невнятное про то, что ей пора, почти бегом покатила коляску к подъезду.
Оля осталась стоять у скамейки. Ей хотелось крикнуть: «Постойте! Не уходите! Дайте ещё посмотреть!», но язык прилип к гортани, и она только провожала взглядом небесно-голубую коляску.
И после этого случая Оля приходила сюда каждый день, в надежде снова увидеть этого малыша.
Но день шёл за днём, а ни няни, ни коляски, ни ребёнка видно не было. Оля терялась в догадках. Неизвестность мучила её, но она продолжала стоять на своём посту и ждать, ждать, ждать.
Был еще человек, который тоже постоянно тёрся возле подъезда и привлекал её внимание. Это был неопрятный мужик, с помятым лицом, в грязной одежде. Оля заметила, что он появляется здесь почти каждый день.
Мужик не стоял на месте, как она, а всё время перемещался: то подойдёт к дверям подъезда, то отойдёт, сядет на скамейку на детской площадке, начнет сворачивать самокрутку. Покурит, щурясь на солнце своими мутными, заплывшими глазками и снова начнёт расхаживать туда-сюда. Когда дверь подъезда открывалась и оттуда выходили люди, мужик весь подбирался, вытягивал шею, вглядывался в каждого выходящего.
Оля наблюдала за ним с опаской и недоумением. Кто он такой? Чего ему надо? Тоже кого-то высматривает, тоже ждёт? И кого?
Оля не могла знать, что мужика зовут Фёдором, и что ждёт он не кого-нибудь, а Тамару, жену Максима Севастьянова.
Фёдя задумал недоброе, он решил, что богатая дама должна заплатить ему за молчание, и теперь выслеживал её, чтобы подойти и потребовать деньги. Но Тамара, как нарочно, не показывалась, и Фёдя уже начал думать, что женщина эта вовсе не здесь живёт. Мысль о том, что надо было не просто адрес запомнить, а проследить, в какую именно квартиру она вошла, грызла его изнутри. Но что толку теперь кусать локти?
Эх, сейчас бы вышла, и он бы объяснил, что за молчание небольшую мзду возьмёт, и разойдутся они по-хорошему, без шума и пыли. Но нет, не идёт баба, как сквозь землю провалилась. Может, заболела? Или уехала куда?
Оля дернулась, увидев, как из машины вышли двое: холёный, уверенный в себе мужчина в светлой рубашке и молодая, яркая девушка с копной отдающих рыжим волос, рассыпавшихся по плечам. Девушка была в коротком платье, на высоких каблуках, с ярко накрашенными губами и подведёнными глазами. Она кокетливо прижималась к плечу мужчины, что-то щебеча и заливисто смеясь.
Оля дернулась, потому что узнала Максима. Сердце её забилось часто-часто, в висках застучало. Она смотрела на него, на размалёванную девушку, которая висела на его руке, и чувствовала, как привычная уже ненависть с новой силой разгорается в груди. Вот он, заботливый муж и отец! Выходит с любовницей, ничуть не таясь, никого не стесняясь. Оля сжимала кулаки и смотрела, смотрела, не в силах оторвать взгляд от этой ненавистной парочки.
Они подошли к подъезду и буквально, нос к носу столкнулись с мужиком, что отирался тут уже не первый день. Оля видела, как Максим окинул его высокомерным, брезгливым взглядом и нахмурившись начал что-то выговаривать. Мужик, судя по виду, огрызался.
Максим поморщился, как от кислого, и завел свою спутницу в подъезд.